– Нет злодей, – отвечал я, – мучительная казнь заплатит тебе за твоё преступление!
Я приказал прибавить парусов, и злодей был уже почти в руках моих. Но, о ужасное происшествие! Варварская душа эта, исполнясь ярости и отчаяния пред своею погибелью, свершила узел своих беззаконий. Он извел мою супругу, и на глазах моих отсек ей голову. Я не могу напомнить, насколько был я тем поражен! Я лишился чувств, и стоя на краю корабля, упал в море. Отчаянный крик раздался среди моих поданных. Всякий бросался оказать мне помощь, но без пользы, у них не было лодки. И сам корабль то в самое мгновение наскочил на скрытый в море камень, и разбился в щепы. Этот несчастный случай доставил злодею способ удалиться и заставил каждого позаботиться о спасении собственной жизни. Я не знаю, как я в беспамятстве ухватился за обломок мачты, и помню только, что опамятовавшись, лежал с ним, выкинутый на песок морского берега бившими в него волнами. «О небо! – вопил я, снедаемый тоскою, – на что удерживаешь ты несносный век мой? Не могло ли ты удовольствовать мщение свое, сокрыв меня в водах сих? Увы! Я не видел бы моего несчастия. Зачем глаза мои не закрыты смертным мраком? На то ли я зрю свет, чтоб отображались в нём мои злополучия, и обращали бы каждую минуту злополучной моей жизни в лютейшее страдание? Чего мне ждать осталось. Я жил для Всемилы! Её нет, и я умру, и соединюсь с нею! – Сказав это, я хотел было броситься опять в море; но рок не определил еще конца моей несносной жизни. Я остановился на последней ступени, увидев приближающуюся лодку. Смутные мои взоры означили на ней злобного убийцу моей любимой супруги. Я весь затрепетал, и забыв мое намерение, исполнился гнева. Сабля, с которою я за ним гнался, была еще при мне. Я обнажил её, и побежал к месту, где он вылез на землю с четырьмя своими товарищами. «Благодарю, о небо!» – кричал я, приближаясь к нему, – что жизнь моя удержана для принесения твоей в жертву тени моей супруги. О тень дорогая! Насыти свое мщение мерзкою сей кровию!» – Со словом этим я изрубил убийцу, прежде чем ему можно было укрыться моих ударов. Двое из прочих разбойников, также пали к ногам моим, пока остальных двое извлекли оружие для обороны. Они напали на меня как разъяренные звери, и слабость моя была причиною того, что я получил от них больше двадцати ран, и пал без чувств на землю. Злодеи не оставили б изрубить меня в куски, если бы несколько рыбаков не подоспели ко мне на помощь и не принудили их, оставив меня, удалиться в море. Добросердечные эти люди из сожаления взяли меня, и отнесли в свою деревушку; где постарались о моем исцелении настолько, что в один месяц я был совсем здоров. Печаль, мною владеющая, отображалась на лице моем, и принуждала благодетелей моих выспрашивать, как о причине её, так и о моем состоянии. Но я скрывал от них мое имя, и сказал им, что я новгородский купец, ограбленный разбойниками, и лишившийся жены при нападении этих злодеев. Они довольны были моим известием, и старались всячески утешать меня, сказывая, что отсюда я по морскому берегу смогу могу пройти в свое отечество; ибо оно не очень далеко от земли их, которая называется Поруссия.
Ничто не могло истребить тоски из моего сердца. Она пребывала в груди моей, и текущее время, вместо, чтобы уменьшать её, несло мне новые муки. Полгода прожил я у рыбаков, и помогал трудам их моими руками. Наконец мне наскучила столь простая жизнь, и я пожелал уединиться. Я оставил рыбаков и пошел искать себе места в пустыне. Шествуя к странам Польским, остановился я при подошве горы у источника, и сев под тенью растущих в округе деревьев, подкреплял ослабшие силы пищей. Жалующийся голос женщины пронзил слух мой. Я обратил внимание и попытался разобрать произносимые ею слова… Но помыслите об удивлении моем, когда я услышал неоднократно повторяемое имя Светомил! Робость овладела мною в час тот. Сердце затрепетало, и я не мог понять, что бы это значило. Мне воображались разные льстящие надежды; но те сами собою опровергались, и приводили меня лишь в смущение. «Кому знать меня здесь?» – думал я; но может быть и кто-нибудь иной равного имени упоминается ею. Однако я встал, и шел посмотреть на человека, который говорил. Я приблизился; но едва не умер, увидев в женщине, лежащей в разодранном платье мою супругу. Мне представилось, что я вижу тень её; ибо считал её мертвою. Она возвела взор.
– Боги!.. Мой дорогой супруг! – вскричала она, и чувства её оставили. Я окаменел на месте, и когда охладевшая кровь вновь пришла в свое движение, в то же мгновение она была уже заключена в моих трепещущих объятиях. Тогда руки мои ощущали, что не тень объемлют; но и глаза уверились, чтоб то была супруга моя. Новое смущение, робость, удивление и надежда. Я разбирал черты лица её, и познавал мою Всемилу. Между тем она пришла в себя, и открыла глаза, чтоб уверить меня в моем благополучии.
– Ах! – Светомил, сказала она, – каким чудным образом нахожу я тебя. Теперь беды мои окончились. – Несчастный человек на всякий предмет полагает надежду; но я еще сомневался, и не верил глазам своим. Однако ж я схватил её и сжал в моих объятиях еще крепче, и соединяя свои радостные слезы с текущими из глаз её, произносил:
– Ах, Всемила! Уверь меня, тебя ли я вижу? Жива ли ты, или только дух твой мечтается предо мною? Не чудо ли делают небеса, в мое утешение, воскресив тебя? Не твою ли голову видел я отсеченную рукою варварского мучителя?
– Ах! Любезной Светомил, – отвечала она, – я жива, глаза твои в смерти моей обманулись; но не ты ли утонул, на глазах моих упав в море? Объясни мне, как ты остался жив? – Такие вопросы радостного восторга, и нежнейшие ласки, продержали нас несколько часов. Потом я рассказал ей всё, со мною случившееся; а она объяснила мне, что произошло с нею, со времени нашего разлучения, в следующих словах. «Когда тебя заключили в оковы, и я осталась в руках мерзкого видом и делами разбойника: отчаяние умножало тоску мою тем больше, что варвар склонял меня к удовлетворению постыдного своего желания. Я противилась ему, и заключила в ту же минуту, что если он вздумает употребить насилие, умертвить себя, желая лучше окончить жизнь мою, нежели потерять честь свою, и тебе против воли учиниться неверною. Опасность моя умножилась, когда разбойники перепились пьяны; но в то время увидела я освободившихся невольников, побивающих своих злодеев. Я видела и тебя в том же числе; а это усугубляло горе моё посреди надежды и избавления. Опасность твоей жизни рвала на части моё сердце. В таком замешательстве увидела я вошедшего главаря пиратов с двумя из его подчиненных, которые схватив меня, отнесли в лодку, и пользуясь замешательством удалились от корабля. Я почти пришла в беспамятство, и очнувшись увидела гонящийся за нами корабль. Злодей тот час же скинул с меня мое платье, и одел во него одну из похищенных невольниц, а в её платье одел меня. Надежда об избавлении увеличилась во мне, когда я увидела тебя стоящего на краю корабля. Разбойник, видя погибель свою, бледнел и кричал, что он умертвит меня, если вы продолжите за ним гнаться. Но услышав противный ответ выхватил саблю и отрубил голову одетой в моё платье невольнице. Может быть, и я получила бы ту же судьбу; но увидев, что ты бросился в море, лишилась чувств. Обморок мой был столь силен, что они сочли меня за мертвую. Крушение захваченного вами корабля, доставило пирату безопасность. Он удалился, и не оказал помощи никому из утопающих. Между тем восставшая буря бросала волнами лодку нашу с такими ударами, что те возвратили мне чувство. Но придя в себя, ощущала я и величину мук моих. Почитая тебя погибшим, дошла я до такой степени отчаяния, что пользуясь попечением, которое имели разбойники о сохранении собственной жизни, бросилась в море. Небо сохраняющее меня для тебя, спасло и от утопления. Я опамятовалась, уже лёжа на морском берегу. Не стану тебя изъяснять мою горесть. Оная была столь же велика, сколь я люблю тебя. Считая, что я тебя лишена, роптала я на судьбу, за чем оставила она мне жизнь, и в отчаянии, конечно бы, лишила себя её, если бы надежда не влагала в мысли мои рассуждения, что может быть ты также спасся, как и я. Такие размышления хотя не истребили моей печали; но удерживали меня от самоубийства. Я прошла несколько сот верст по берегу моря, наведываясь, не выкинуло ли на землю тела твоего, или не спасся ли ты от утопления; но не могла получить ни малейшего о том известия. Напоследок обратила я путь мой к Варягии, думая, не сыщу ли тебя там. Я дошла благополучно до этого места, питаясь подаянием добросердечных людей. Небо сжалившееся над моими мучениями, возвратило мне тебя, дорогой супруг. С тобой я забываю все претерпенныя мною томления и горести»
Этим окончила она рассказ о своих приключениях, и мы предались всей той радости, каковую могло принести нам невоображаемое наше соединение. Мы отправились в Варягию, и, претерпев беспокойный путь, дошли благополучно в нашу столицу, к неописуемой радости наших подданных. Я опять вступил в правление, и через два года, проводя спокойную жизнь, забывал уже прошедшие бедствия. Но приближалось время бесконечной моей пагубы. В один день, когда я сидел со Всемилой, предстал перед нами злобный чародей Рукман. Явление это не предвещало нам ничего доброго. Кровь оледенела в наших жилах, и мы затрепетали слыша от него следующее: «Вы, недостойные люди, были причиною моего несчастья. За вас я много пострадал от Падманаба. Но он уже в моих руках и власть его миновала. Вы получите достойное наказание по мере того, что я сносил за вас»
Мы пали к ногам его, и старались слезами испросить помилование; но ничто не действовало. Жалость была неизвестна варварскому его сердцу. Он схватил нас и в одну минуту перенес в этот проклятый замок. Тут, опустившись, говорил он нам: «Еще остается вам средство избавиться от висящего над головами вашими наказания; если Всемила согласиться любить меня». Но поскольку она отвечала, что лучше умереть, чем это исполнить; он рассвирепел как зверь. Глаза его засверкали огнем, а из рта забрызгала пена. Мы, полумертвые, слышали читемые им чародейские заклинания, и по окончании их, смертная бледность покрыла Всемилу. Она пришла в полное беспамятство, в коем вы до сих пор её видите. Я узрел себя нового, превращенного в полжелезного человека. «Вы пребудете вечно в таком состоянии, – говорил Рукман. – Всемила, презревшая мою любовь к себе, не увидит приятного для неё лица твоего; а ты будешь вечно видеть её в мертвом образе, и не сходя с места, терзаться томлением, взирая на её бесчувствие, и голодом, но не сможешь умереть. Не думаю, чтобы кто-либо избавил вас от моего заклятия. Дойти сюда не сможет никто, кроме Падманаба, которому замок этот некогда принадлежал, но и тот несчастен не меньше вашего». – Сказав это, он исчез; и я уже целый год страдаю всеми мучениями, которые он мне назначил. Всемила пребывает в одном и том же состоянии, и я не думал чтоб кто мог дойти сюда. Но если вы смогли пресечь препоны к достижению этого зачарованного места: то надежда моя увеличивается. Ах! Если бы вы возвратили нам прежнюю нашу спокойную жизнь; какую могли бы мы принести вам благодарность, великодушный Гассан! Но если вы не в силах стать против Рукмана: то спасайте себя, и не терпите бедствий ради нас». —