Когда я потерял мой образ, в самую ту минуту Рукман принял мой. И поскольку я от страха был еще вне себя, он закричал, призывая людей моих. Те прибежали, и он сказал им, указав на меня:
– Возьмите этого злого волшебника и, дав ему триста ударов, прогоните со двора.
Служители, почитая его за своего господина, исполнили приказ его с всею точностью. Я был вытащен на двор, и вытерпел определенное число ударов. Бесполезно старался я уверять их, что я – несчастный Мирослав, их господин, страдающий от злобы волшебницы сестры моей, и свирепого чародея её любовника, принявшего мой образ, когда я родною сестрой был превращен в старика. Слова мои лишь умножили гнев их и мои раны. Едва живой был выгнан я за ограду моего двора.
Находясь в столь бедственном состоянии, оплакивал я мое злополучие, и не знал, что предпринять. Неоднократно покушался я идти во дворец, и представить моим государям случившееся со мною; но намерение это страшился осуществить, представляя, что князья не поверят мне, и почтут за обманщика или сумасшедшего, и что вместо отрады сделаю лишь еще более горькою участь мою. Не зная, куда обратиться, и что начать, бродил я несколько дней по Киеву, питаясь подаянием добросердечных людей. Я приходил в отчаяние, видя себя повергнутым на дно злоключений. Не привыкнув к бедности, желал я смерти, и едва не приложил к тому собственные руки. Собрав рассеянный рассудок, определил я оставить мир, омерзевший мне злостью едуноутробной сестры моей, и удалиться в пустыню, чтоб свободнее стенать там о моем несчастии. Поэтому я вышел из Киева, и направил путь мой в леса, покрывающие своею тенью непроходимые горы, лежащие близ города Хоревицы[56].
Придя вглубь пустыни, избрал я себе место в пещере, и думал, что тут позабуду все мои несчастья, забуду все прошлое, и вместе с ним злую сестру мою. Но мог ли я где укрыться? Мщение её следовало повсюду за мною невинным. Чтобы не дать мне нигде покоя, посылала она вместе с Рукманом различные привидения, которые каждый день наполняли меня ужасом. Чтобы дать вам представление о прочих случившихся со мною страшных видениях, расскажу вам последнее из них.
В одну полночь, когда измученные мои чувства предались власти сна, и я в сладком упокоении забывал реальные мои томления: страшный гром и треск разорвал тишину, оглушив мой слух. Сердце мое затрепетало, кровь охладела, и во ужасе я едва осмелился открыть глаза. Какое страшное зрелище предстало им! Пещера моя расселась надвое. Верх горы над моей головой развалился на части, которые, пылая пламенем, устремились книзу, и в падении своем произвели такой грохот, словно природа вся обратилась в ничто. Потом все окрестности вспыхнули огнем с пресмрадным дымом, и сам я, будучи в смертельной робости, загорелся, не ощущая однако ж ни малейшего вреда. После этого огонь начал завиваться, и сделался пред глазами моими великим клубом, и поднимался кверху. Я стал было понемногу приходить в себя, как клуб пламени с равным первому грохотом разорвало на частицы, и каждая из них превратилась в страшного дракона; а искры, брызнувшие при взрыве, – в различных ужасного вида змей. Все это свирепое сборище со скоростью, подобной стрелам, бросилось ко мне и окружило меня. Драконы прыгали с яроостью, как бы желали разорвать меня на части. Я приготовился расстаться с жизнью, между тем как мелкие змеи обвивались около меня с мерзким шипением. За тем услышал я еще один громовый удар, и в самое то мгновение земля разверзшись под ногами моими, пожрала в себя всех, окружавших меня чудовищ. Когда это ужасное видение кончалось; начиналось другое, не менее страшное. Смутный звук стенания и воя исходил из пропасти, и вскоре за тем из нее выскочило множество духов, и бледных теней усопших. Сколько дозволено терпеть полумертвым моим чувствам, я и терпел: я рассмотрел каждого духа и мертвеца один страшнее другого. Иные совмещали в себе черты лютых зверей, другие – разных гадов. У одних из пастей пылал огонь; а у иных исходил зловонный пар. Словом, в них каждом из них было полно мерзости, ужаснаго и способного любого человека поразить смертью. Они начали меня щипать, порывать и толкать жестоким образом. Продолжая с четверть часа это свою надо мною забаву, провалились они обратно в ту же пропасть, и вослед за ними излилась кровавая река, которая покрыла меня в себя по самую шею. Она волновалась со страшным шумом, казалось, что погрузить меня готовился каждый вал. Река эта мало-помалу вобралась опять в пропасть. В скорости за тем появился предо мною дух, преужасный видом и величиною. Голова его касалась небес, а тело светилось различными огнями. Он схватил меня рукою, подобной в толщину хребту Рифейских гор[57]; и начал бросать то кверху в пространство воздуха, то вниз подхватывая из руки в руку. Если бы это не было видением, то и железному человеку не возможно было бы остаться живым от столь быстрого метания. Наконец дух опустил меня на землю, и подобным грому голосом, сказал: «Так наказываются преступники, подвигнувшие на себя грев могущественной Звездодраги. Кайся, недостойный Мирослав, в прегрешении своем. Иди пасть к ногам её, и облобызай прах ног дражайшего её Рукмана; или дни твои умножатся величайшими томлениями, чем те какие перенёс ты ныне».
Потом дух исчез, и свет продолжавшийся с начала этого сна, уступил ночному мраку. Вся природа приняла первоначальное свое состояние, и оставила меня полумертвого лежать посреди моей пещеры. Такова была последняя ночь пребывания моего в пустыне.
Солнце простершее свои лучи внутрь моего жилища, или лучше сказать место ужаса и мучений, начало пробуждать утомленные и трепещущие мои чувства. Я встал на ноги и первым моим делом было, призывая богов на помощь, удалить мое хладное тело, с бьющимся сердцем из этого проклятого вертепа. Слабые стопы мои едва ли могли совершать путь, направленный в страну, куда вело меня мое злосчастие. Шествуя несколько дней кряду, прежде чем я мог опомниться от боязни, и подумать о пище или отдыхе, лишился я сил, и упал без памяти на пространном поле, окруженном великим лесом.
Придя в себя, увидел я сидящую на груди моей белую птицу, которая из клюва своего по капле впускала в запекшиеся уста мои сладкий и благовонный сок. Хотя случай этот и был сверхъестественный, но я его не испугался, и ощущал в себе радость, бодрость и новые силы. Птица поднялась к верху, и я вскочил, взирая на нее с удовольствием. Она, повертясь над головою моею, полетела полегоньку вперед, как бы показывая, чтоб я следовал за нею. Я направил мой путь вслед за ней, и шел некоторое время, пока эта пташка не привела меня в прекрасную рощу и стала невидимой. Я в удивлении остановился. Осматриваясь, увидел я в одной части рощи стоящий храм, куда и пошел поспешно.
Храм стоял у подошвы горы вершиной превосходящей облака, и касающейся почти звезд. Лед покрывал вершину её, и тая под солнечным жаром, пускал вниз журчащие ручьи. Низовья её украшались густым кедровым лесом, простирающим ветви до облаков, что защищало храм от полуденного зноя. Тихий западный ветерок овеивал окрестности места, где зеленел луг, простирающийся близ храма и покрытый мягкою травой. Плодоносные деревья росли по берегам текущих источников, которые, чистотой уподобляясь зеркалу, отражали в себе ветви наклонившиеся над ними под бременем зрелых плодов. Весна и осень господствовали тут совместно, рождая цветы и овощи тысяч видов. Ни жестокие бури, ни жара не имели там воли, и благорастворенный воздух беспрепятственно подавал им изобильное питание.
Я приближился к храму, построенному из белого мрамора. Расселины в стенах, и растущая в них трава, указывали на его древность. Полусгнившие затворы лежали упавшие с крючьев при входе во храм, и на своде ворот увидал я надпись: «Это место покоя и прибежище в бедах». Прочитав её я исполнился надежды. Божественный страх, пролился в мои чувства. Я пал на землю, и принёс богам молитву. Потом возвел взор во внутрь храма, где увидел стоящее изваяние великого Перуна[58]. Я вошел, и распростерся перед ним, взывая: «Всесильный бог! отец богов! прими несчастного в покров свой, загладь напавшие на меня беды, и отрази стрелами твоими, коими ты поражаешь злодеев, гонящих меня повсюду врагов. Позволь, чтоб горькая моя жизнь обратилась в часы радости в твоем служении. Дай остаток века моего провести в посвященном тебе храме, и забыть произошедшие со мной злоключения». По совершении сей молитвы, встал я, ощущая в сердце моем великое спокойствие, и радость, мне дотоле неизвестную. Я побежал нарвать несколько плодов, и найдя в храме нужное к извлечению огня орудие, воспалил на алтаре пламя, и принес плоды в жертву. Дым взошел кверху, предвещая, что служение мое принято великим Перуном. Радость моя по этому поводу была неописуемой, и я с удовольствием, размышлял так: «Наконец достиг я места, способного скрыть меня от неприятелей, и в покое проведу остаток несчастных дней моих. Познаю божие защиту на мне. Священная белая птица ясно открыла мне это убежище, и она есть ни кто иная, как дух хранитель этого божественнаго здания». В таких размышлениях определил я остаться тут навсегда. Я жил несколько месяцев в покое, принося ежедневную жертву пред изваянием.
Доходя в размышлениях о причинах построения этого капища в столь диком месте, представлял я, что некогда живал тут, конечно, какой-нибудь великий народ. В подтверждение этого рассматривал я находившияся тут разныя надписи на русском языке; но те от времени почти совсем изгладились, и по догадкам из оставшихся букв, не мог я разуметь более того, что составляли они песни в похвалу богов. В один раз, очищая жертвенник от пепла, невзначай увидел я утвержденное в нем снизу к восточной стороне кольцо. Я потянул за него, и вытащил потаённый ящик, в котором нашел золотой сосуд и серебряную дощечку с надписями. Дощечка эта служила к объяснению моего любопытства о построении храма, в следующих вырезанных на ней словах: «Великие русские князи Асан и Авесхасан, по возвращении из похода против греков, из полученной добычи воздвигнули сей храм, посвященный великому Перуну, защитнику их оружия и города