Градимира, в стенах коего он создан».
Поэтому я смог понять, что прежде тут был великий город, созданный в знак наставшего после войны мира. Но время или война так его истребили, что не осталось ни малейшаго следа его бытия. После обратил я внимание на рассмотрение этого золотого сосуда. На одной стороне его было подписано: «Пьющий из сего сосуда одолеет своего противника». «Интересно! – размышлял я, – небеса подают мне помощь отмстить сестре моей. Однако, куда пойду я, и какую найду дорогу из места, мне неизвестного? Могу ли я положиться на неприязненное мне счастье, и жертвуя желанием мщению, устремиться в неизвестность, оставив надежный покров? Пусть удастся мне отмстить; но что за польза мне будет, когда я в столь дряхлом виде появлюсь в многолюдном Киеве? Поверят ли мне князи, что я их бывший воевода? Поверят ли родственники и домашние мои, что я их Мирослав? Нет! лучше остаться навсегда в этом священном месте, и позабыв прошедшее, истреблять из памяти превратный свет, и служить всем сердцем Богу». В таких размышлениях заключил я твердо не выходить оттуда. Переворачивая сосуд в руках моих, увидел на дне его еще надпись: «Искусство каббалиста Свепорада изобрело сооружение несравненного сего сосуда. Он пребывая в сем храме, по разорении землетрясением Градимира, посвятил его великому Перуну, при истукане коего почивает его прах».
Кто бы подписал это, думал я; конечно здесь и после него жили люди, сделавшие эту надпись. Они не смели взять его, как же осмелюсь учинить это и я? Однако надлежит обмыть с него плесень и пыль, а потом положить на прежнее место; с чем и вышел я к текущему неподалеку от храма источнику. Придя туда, я вымыл сосуд, и поскольку ощущал тогда великую жажду, почерпнув полный сосуд воды, выпил. Великий озноб ударил тогда во все мои члены, и я затрясся, чувствуя великое рвение в жилах. Я заключил, что это произошло от простуды, причиненной мне холодною водою, которой я выпил много. Но сколь великая радость объяла меня, когда я по успокоении во мне припадка, нашел себя лишенным прежних чар и получившим свой первозданный вид! Тотчас же бросился я к храму, чтоб принести пред кумиром должную благодарность за оказанное мне милосердие; но увидел едущих к себе навстречу множество всадников. Я остановился, будучи не меньше удивлен, как и ошеломлен в то время, как меня эти люди, не дав мне подумать об уходе, окружили меня. Они взирали на меня с изумлением, как видно удивляясь, найдя человека в таком месте, где не чаяли видеть и человечьего следа.
– Вот изрядная добыча, – сказал тот из них, который по виду и одежде казался быть начальником. – Я столь пригожего лица и складного стану в жизни моей не видывал. Кто ты таков? – сказал он мне.
– Несчастный, – отвечал я, – которого суровая участь принудила оставить светскую жизнь, и посвятить остаток её уединению в сей пустыне.
– Это не мешает, – говорил он; – ты должен оставить свое отшельничество и стать моим пленником. Но надейся, что я всячески постараюсь облегчить твою неволю, и доставить тебе жизнь, которая истребит из мыслей твоих уединение, и прошедшие несчастья, которые, как ты уверяешь, принудили тебя оставить свет.
Потом я был усажен по его повелению на запасную лошадь. Мы ехали несколько часов сквозь дремучий лес, и напоследок прибыли к великому двору, построенному в древесной чаще.
Таковое местоположение не предвещало мне ничего хорошего, я только понял, что оказалсяя в руках разбойников, в чем и не ошибся: ибо они в самом деле были те, о ком я догадывался. Когда мы сошли с коней: начальник подойдя взял меня за руку, и повел в свои покои. Я не удивлялся увиденному в них украшению и богатству, а чувствовал некоторое омерзение, почитая всё это собранным через насилие и убийство. Нам поставили великолепный ужин, за которым должен был я сидеть близ самого атамана. Прочие разбойники ели на том же столе, но несколько поодаль от нас. По окончании ужина, все разбойники разошлись по своим местам и оставили нас одних. Тогда атаман заставил меня рассказать все мои приключения. Я повиновался ему тем охотнее, что ласковое его со мной обращение того заслуживало. Я рассказал ему все, ничего не утаивая. Выслушав меня, он выказал великое сожаление, и в то время, как я дивился редкому этому свойству в человеке, посвятившем себя богопротивной жизни, он сказал:
– Злополучный Мирослав! хотя несчастья твои столько же редки, как и велики; но не думай, чтобы в свете не было людей, кои бы меньше имели бедственных случаев, как и вы. Род моей жизни, как я вижу, внушает вам омерзение; следовательно подает повод думать, что я, имея злобную душу и зверский нрав, принялся за свой теперяшний промысел. Нет, претерпенные мною в свете огорчения принудили меня принять ненавистное рукомесло. Если вам не наскучит выслушать мои приключения: то надеюсь, после этого окажусь в глазах ваших не столь достойным презрения.
Я попросил его рассказать мне их, почему он и начал: —
Приключения псковского дворянина Разбивоя
Я родился в уезде города Пскова. Отец мой был дворянином, служившим псковским князям полковым воеводою. Отвага его и воинская удача доставили ему через оружие славу и великое богатство, с которым он оставил военную службу, поселился в том месте, где обитали его предки, женился на своей соседке, и проводил спокойную жизнь. Я был плодом его супружества. Ссора произошедшая за земли, доставила отцу моему врагов, которые постарались тайно погубить его. Отец мой в рассуждении своей знатности и достатка, презирал этих неприятелей, и не имел на их счет ни малейшего опасения; что и стоило ему жизни. В один день, когда он, не подозревая о висящей над головою его опасности, выехал на охоту, и забавляясь ловлей зверей, отделился от своих людей: злодеи его напали на него, и умертвили прежде, нежели кто смог подать ему помощь, или узнать убийц. Тело его было привезено в дом и с горчайшею нашею печалью предано земле. Мне шел тогда четырнадцатый год. В таковых летах я мог уже мстить смерть моего родителя; но поиски мои остались бесплодными. Имя злодеев наших было сокрыто, как и оставшаяся в них к дому нашему ненависть. Год прошел, в который оплакивал я с родительницею моею кончину отца моего, и после заключил, чтоб не оставить в упадке род наш, идти в службу моего государя. Я приехал ко двору, и принят по заслугам отца моего с возможною милостию. Получив чин княжеского оруженосца, исправлял я со старанием должность мою. В хлопотах придворной жизни начал я забывать прошедшие огорчения; как новое злоключение вскрыло почти залеченные раны в сердце моем. Я получил известие, что родительница моя, находясь в доме своем, была убита напавшими на него злодеями, и что все наши имение разграблено. Подозревали в том тех самых наших соседей, с коими была ссора за землю; ибо один из них был опознан в лицо, да и скрылся вскоре, по прошествии о том в окрестностях слуху.
Столь жестокая весть поразила меня жалостью и гневом. Я пошел к моему государю, и пав к стопам его, просил отмстить за кровь моих родителей. Справедливый этот монарх, наполнясь гневом против стольких злодейств, происходящих в его владениях, повелел сделать строгое следствие об убийцах, чтобы они были отысканы, чтобы все подозрительные были взяты под караул и привезены в Псков; а дома их опечатаны. Но все поиски доставили не больше, чем сведения об убийцах, через пойманного одного сообщника в деле, человека подлого; но главные злодеи скрылись, и отмщение им было учинено только через разорение жилищ и казнь пойманного. Но я почитал тень родителей недостаточно удовлетворенной. Поэтому я попросил князя, чтобы мне дано было несколько воинств на розыск и истребление всех злодеев, о коих случай бы позволил бы мне узнать. Князь дал мне открытый указ и 200 воинов, с которыми я, разъезжая, перевел множество разбойников и потаенных злодеев, предавая их без разбору жестокой казни. Наконец и двое убийц отца моего попались мне в руки, и пали жертвою моего мщения. Утомленный таким кроволитием, возвратился я ко двору; где пробыл некоторое время в покое, и не знал, что главный вождь наш сделался мне неприятелем, из-за того, что один из убийц отца моего, мною казненный, был ему ближний родственник. Сколь ни справедливо заслужил он наказание; однако я не избег того, чтоб этот вождь не изыскивал случая погубить меня.
В одно утро встал я очень рано, когда заря небесная врата отверзла солнцу, и возвестила день прекрасный. Восток горел разновидным пламенем преломляющихся лучей дневного светила. Тьма удалялась и скрывала с собою звезды, убегающие от пришествия бога Световида. Я пожелал воспользоваться приятностью тогдашней погоды, и вышел в придворный сад. Проходя густую покрытую дорогу, увидел я одну из любимейших княжеских наложниц, сидящую на дерновой софе. Красота её стоила того, что она занимала первое место в сердце моего государя, и можно сказать, что я прелестнее творения в жизни моей не видывал. Короче изъяснить, в ней собрано было всё, что споособно с первого взора воспламенить кровь каждого человека. Я остановился, и с жадностью пожирал глазами её прелести, не помышляя об опасности быть наедине с тою, на которую и глядеть вменялось за великое преступление. Но я забыл себя, и говорил всё, что влагали смущенныя и страстные движения в мысли мои. Но, о небо! какое злополучие! неприятель мой, главный вождь, случившись в том же саду, увидел меня с княжеской наложницей. Он бросился к князю там же прогуливающемуся, и привел его. Князь наполнился ревности и гнева, велел меня взять под стражу, и я не прежде опомнился, как уже был в руках воинов, прервавших мой восторг, и заключивших меня в темницу. Во ней предался я отчаянию и горести, укорял свою неосторожность, и в крайней тоске ожидал последнего часа моей жизни. Вскоре затем громкий звук отворяющихся железных затворов возвестил мне наступающий конец мой. Я увидел вошедшего главного вождя, и с ним двоих врачей и нескольких воинов.
– Ну! – сказал он к врачам, – исполняйте свою должность, и накажите преступника, презревшего милость Государскую, постыдной страстью любви непозволенной. Лишите его мужества, и сделав из него получеловека, припомните ему, что это есть самое малое, чем наказываются убийцы родственников моих.