Не смел я показаться в моем родном доме, опасаясь ненависти сестры моей, и злого её любовника; и потому, дождавшись ночи, пришел в дом к одному из моих родственников. Любомир (так он звался) принял меня ласково, не не показывая того, что давно не видал меня; а удивился причине столь позднего моего посещения, и в разодранном платье.
– Что сделалось с тобою, Мирослав?! – сказал он с изумлением. – Зачем ты переоделся, и от чего так в лице похудел в два дни, в кои я тебя не видел? – Это подсказало мне, что злобный чародей находился еще в моем доме в моем обличье и под моим именем. Я попросил его пройти в уединенное место, где бы можно объявить о моих несчастиях. – Вы несчастливы! Ах! Что с вами случилось? – проговорил он, ведя меня в свою спальню.
Запершись в ней, начал я:
– Дражайший Любомир! вы видите пред собою злополучнейшего из смертных. Рок судил меня страдать в таковом роде несчастья, которое едва ли вероятно. Мирослав, о котором вы мне рассказываете, видели тому два дня назад, есть презлобный чародей, принявший мой образ, и ввергший меня в пучину всех бед. Я лишен из-за него моего дома, благополучия и покоя. Он веселиться имущество мне принадлежащим; а что еще больше… Язык мой немеет!.. Он наносит невозвратимое бесчестие нашему роду из-за его скверной любви с недостойной моей сестрой Звездодрагой; а я два года странствовал под бременем горя и нищеты.
Любомир был столь изумлен, что глядел мне в глаза, не в силах промолвить ни слова; почему и рассказал я ему все со мною случившееся. Удивление его увеличилось; он говорил: «В лице твоем ошибиться не возможно. Ты – Мирослав; но слышимое мною столь сверхъестественно, что нельзя тому поверить, и я не знаю, как отличить истину от лжи.
Потом назадавал он мне множество вопросов, выведывая, не лгу ли я, или не помешался ли я в уме. Ответы мои выводили его из сомнения; но не могли совсем истребить подозрение. Однако позволил он мне остаться в своем доме, до изыскания правды.
Любомир углубился в размышление, и пребывал в нем часа с два, сличая поступки мнимого Мирослава с моими. Наконец сказал: «Так, дорогой родственник, я познаю тебя, и обще при том совокупное наше злосчастие. Теперь я уверен, что чародей принял твой образ. Дела его совсем не похожи на твои. Подчиненные ему рабы твои страдают под его тиранством. Нет ни малейшего проступка, который бы он прощал, и я удивлялся твоей необыкновенной строгости и перемене нрава. Не мог я и подумать, чтоб было справедливо то, когда слышал я, что ты впал в кровосмешение; а теперь понимаю и верю, что сестра твоя наносит вечный срам нашему роду. Отомсти же, любезный Мирослав, отомсти за наше бесчестие; смой стыд наш её кровью. Она недостойна именоваться твоею сестрою, равно как и жить на свете!
Я долго колебался в принятии этого намерения. Жалость и родственное чувство сражались в душе моей против жестокости. Страх от чародейских её знаний ужасал меня. Но советы и разсуждения Любомира склонили меня для собственнаго покоя сбыть сестру с рук, или самому погибнуть. Он вспламенил меня гневом, и возбудил против её ненависть. Я вспомнил о золотом сосуде, найденном мною в Перуновом храме, прибегнул к нему, и выпив из него воды, вооружился саблей, и пошел с Любомиром в мой дом. Мы прибыли к воротам. Привратники отворили Любомиру, потому что я не выпячивался, дабы не учинить замешательства. При входе в покои, Любомир остановился; и я один прошел в спальню к сестре моей. Едва она меня увидела, как вскочив с постели вскричала:
– Ах! дражайший Рукман! Я отчаялась уже тебя ныне видеть; но зачем ты и ночью принимаешь образ моего негодного брата, и лишаешь меня лицезрения твоей красоты?
– Изверг и поношение нашего рода! – вскричал я, – Ты еще не раскаялась в пороках, и ввергнув меня в напасть, не перестаешь меня ненавидеть?
– Ах! злодей, так это ты? – прервала она речь мою. – Ты еще жив, и смеешь являться на глаза мои? Сей же час, сей самый час я сведу тебя с света! – Она начала колдовать, но я рассвирепел, и выхватя саблю, изрубил её в куски; а труп выбросил в на свалку.
Я сообщил Любомиру о благополучном успехе моего предприятия, созвал слуг моих, и объявил им все мои злоключения, сожалея о причиненных им через пришлого чародея мучениях. Они плакали от радости, и после печали настал было час веселья; но роковой час моего злополучия уже настал. Я лег отдохнуть, и сладко заснул. Но как вообразить тот ужас, когда, я проснувшись, увидел себя на этом проклятом острове? Я застрепетал при взгляде на стоящего близ меня Рукмана. Схватился было за сосуд мой; но я его лишился, и оказался без всякой надежды к спасению.
– О варвар! – вскричал он страшным голосом. – Ты лишил меня нежнейшей Звездодраги! Злодеяние твое так велико, что я не нахожу средств, чем достойно наказать тебя. После этого выдумал он то мучение от которого вы по великодушию своему меня избавили, и в котором я страдал целый год. Теперь я надеюсь на ваше снисхождение и уповаю на возвращение в мое отечество. Полагаю, что раз вы преодолели силу врага моего Рукмана, то надеюсь, что он сам погиб, и вам легко доставить меня в Киев.
Все были тронуты печальной историей Мирослава, и Гассан обещал ему исполнить все по его желанию, только не прежде, как по совершении его свадьбы с Гироулою, и просил его быть свидетелем этой радости, на что Мирослав охотно согласился. Все исполненные удовольствия, желали оставить этот остров. Но чтоб сделать вечно неизвестным место заточения Рукманова, определили покрыть его водами. По этому поводу Гассан посредством некоего талисмана, всех поднял на воздух, а Подманаб начал читать заклинания, по совершении которых море взволновалось, и кипящие валы, поднявшись к верху из морской бездны, с ужасным шумом покатились со всех сторон на остров, и поглотили собою место, бывшее несчастьем столь многих смертных. Воды сравнялись, и солнце отвращавшее доселе лучи свои от скаредного жилища Рукмана, ударило блеском своим в море, и произвело во нём сверкающие перемены.
Все в радости вскричали: «Небеса никогда не оставляют пороки без наказания! Да погибнут так все нечестивые!»
Настал желанный час возвращения в пещеру Мулом-бабы. Гассан взял на свою часть варяжскаго князя с супругою, а Подманаб – Мирослава. Оба они посредством своего знания призвали духов, которые предстали им в виде торжественных колесниц, запряженных грифами. Все сели в колесницы, и те начали рассекать воздух быстрым своим шествием. В рассуждении дальнего расстояния, не прежде как на рассвете другого дня, приблизились они к пещере. Тогда солнце при восхождении своем испускало блистающий огонь свой. Лучи его позолотили горы, и все небо покрылось голубым яхонтом. Мулом-баба упрежденная своим знанием об их прибытии, приготовила торжественную встречу. Дорога к входу устлана была златоткаными персидскими коврами. По обе стороны входа, были золотые перила. Близ них по правую руку, стояло пятьсот юношей, а по левую – пятьсот девиц, в белом платье, которые пели песнь в честь Гассана. При дверях стояла Мулом-баба в богатом уборе, и её родственники приглашенные к этому радостному свиданию и торжеству. Гироула была одета в брачное платье, придающее ей столько прелестей, что она собою являла точное отражение богини любви. Шесть девочек бросали розовые цветы из золотых корзин; а шесть курили индийские ароматы. Когда Гассан, Подманаб, Князь Варяжский с супругою, и Мирослав, сошли из колесниц, началось свидание. Но как можно описать радостный восторг сердечно любящих друг друга сестры и брата? Как изъяснить первые взгляды, чувства и слова нежных любовников? Возможно ли припомнить смешанные речи, в коих заключались благодарность, приветствие, удовольствие, страсть и веселье? Беспорядок и приятное смущение продержали через долгое время Мулом-бабу и Подманаба, Гироулу и Гассана. Потом, когда прошли первые стремления радости, Гассан должен был рассказать свои приключения; чем не мало всем угодил, и и после слышал величайшую благодарность от Мулом-бабы за избавление её брата, который предложил ей увенчать Гассановы заслуги бракосочетанием его с её дочерью. Она и сама охотно желала того же. В ту же минуту Подманаб взял за руку Гассана, а сестра его дочь свою, и сложили их руки вместе. Свадебный договор подписан был всеми присутствовавшими. И так Гассан соединился навеки со своею любимой Гироулой, и по претерпении великих трудов, овладел сокровищем, которое почитал выше своей жизни. Брачное веселье продолжалось целый месяц, и потом гости, коих было великое множество, по большей части из волшебников и каббалистов, разъехались. Подманаб остался жить у своей сестры. Мирослав получил от Гассана лук и стрелы Вирстона, и был отнесен в Киев посредством духов. Он помощью этого лука прославился победами над врагами Руси, сделался главным военачальником войск киевских князей, женился на их родственнице, и прожил век свой в удовольствии и покое.
Князь Светомил и Всемила, вместе с Гассаном и его супругою, которые их сопровождали в девять часов на павлинах приехали в Варягию. Подданные узнав о возвращении своих Государей, выражали чрезмерную радость. Народ три дня стекался толпами во дворец, и оглушал слух веселыми восклицаниями. Гассан прожил в Варягии целые три месяца. Торжества и забавы во все это время продолжались беспрерывно; а за тем Гассан обнадежил их своею дружбою, и в том, что во всяких несчастных приключениях будет ему первым помощником. Они расстались. Гассан и Гироула возвратились в дом свой к Мулом-бабе. Они переселились наконец в Астрахань, где как раз пресеклось колено царского рода. Гассан за добродетель и разум был избран на престол Астраханский, которым управляя мудро и справедливо, составив тем общее для подданных блаженство, изжил свой век в покое и благополучии. Нежная любовь его и Гироулы, вознаграждена была великим потомством. Он написал несколько книг о должностях разума… но их не читали. Он предсказывал, что царство его достанется непобедимым монархам; что и сбылось. Он знал себя, и служил в пример, что добродетели получают воздаяние.