вой ему попался; ибо домовые, сказывают, бывают косматые. Скрягин верил в домовых, как должно суеверу; но водиться с ними не привык. Общество это ему не понравилось. Мысли его наполнились ужасом, и отправили его назад тем же путем, но не тою походкою, а так как танцующие раки. Он кричал: «Чур нашего места!» И меньше чем в минуту, дверь его спальни была заперта, кладовая оставлена в добычу мнимому домовому; а для изгнания его оттуда, определено назавтра читать: «На море на океяне, на острове на буяне», и прочая.
Между тем усердный молодому господчику слуга, в страхе забыл пугать Скрягина, и испугался сам, почтя его за того, кого он сам представлять на себя труд взял. Хотя он был и самый естественный путь; но он черта сам трусил как и честный человек. Наконец, он пришел в себя, скорое удаление домового он толкует в свою пользу, ободряется вновь, входит в кладовую, и посылает руки в сундуки, возвестить рублём приход свой. Видно, что длани его имели ту же силу против злата и серебра, как магнит на железо. К ним прилипло по целому мешку рублёвиков. Сим симпатическим способом перевел он множество сундучных невольников в свои карманы, и еще, сколько мог унести на плечах. Исправив благополучно свою должность, возвратился он к рассвету на постоялый двор с хорошим грузом, к неописанной радости Несмысла, коего он наделил изобильно, не забыв и о своей части.
Я не буду описывать огорчение, почувствованное Скрягиным при лишении им его казны: из того бы вышла целая элегия, а я-то ведь пишу не трагедию. Пусть он плачет, пусть воет, рвет на себе волосы, и бьется головою о стену, мне не больно. Наступает время показать Несмысла в Москве.
Въезд его был хотя и не в торжественный колеснице, а в рогожных роспусках; но он считал себя не меньше героя, имея в мошне около полуторы тысяч серебряной монеты.
Слуга, разумеющий свет, представил ему, что жить в школе подло для денежного человека, и что сидеть за науками свойственно одним лишь неблагодарным людям, что письмо, данное ему от отца к дяде его, надлежит изодрать, к тому не показываться; а наняв в тихом местечке дом, жить, как живут модные дворяне. Советовал ему завести общество с таковыми людьми, кои бы сделали ему наставление о всем, что лежит до знания дворянского; то есть не о любви к отечеству и добродетели; а обращаться смело, говорить живо, например, речь начинать и не оканчивать, перебивать слова других, всех пересмеивать, одеваться по моде, и играть в карты. Несмысл приемлет слова эти за оракул, и имея к наукам такое же усердие, как собака к кошке, следует полученному наставлению. Дом нанят, сотни три истрачено на наряды, стол его наполнен множеством кушанья и разных вин. Хотя истинная дружбы нынче в свете столько же редка, как и чудеса; но друзей у него нашлось со излишеством. Господин Перемотов занимая большую часть его сердца и его денежных расходов, наставлял его, как ходить, говорить, садиться, ложиться, словом всему по моде, и меньше нежели в неделю, сделал из него ни то, ни сё; ибо он нового ничего не выучил, а старое позабыл. Но Несмысл считает себя не меньше, как выросшим во Франции, смеется надо всемт, кои не подпрыгивают на одной ножке, и не вмешивая иностранных слов, не произносят их навыворот. Словом, заразившись французскими обычаями, он жалел, что и дышал воздухом своей родной страны.
По законам моды не возможно было обойтись без любовницы; посему страсть овладела им в одну минуту, и прежде нежели назначил он какую-нибудь особу повелительницей своего сердца, он вздыхал, страдал, мучился, думал, сам не зная о чем. Для того что по модным обычаям, сказывают, можно, и не влюбяся любить, и влюбяся не любить: то есть, говорить так и вид казать влюбленного, а внутренне быть свободным, и смеяться простоте легковерных. Или влюбиться на час только, чтоб пользуясь слабостию некоторых, наконец обмануть, пустить о них в свет историю, и сделать предметом народнаго смеха. Ныне уже нет любовных ироев, о коих упоминают в рыцарских повестях, и кои бегали за милыми своими из одной части света в другую, терпели глад и хлад, смертельные опасности, а иногда и умирали за постоянство. «О сколь они глупы были!» – восклицают жители новомодного мира. Справедливо; зачем давать владеть собою страсти, а особенно нечистой, которая вместо постоянства основана на ветрености, и вместо чистосердечия, подкрепляется прибылью, а одета не верностью и великодушием, но блеском золота.
Несмысл наполнив голову любовными мыслями, определил искать особы, красоте коей мог бы поручить владычество над своим сердцем. Он ездил по разным собраниям и зрелищам, видел сто разных красавиц, и столько же раз мешался в рассудке, и не положил ни на одну жребия своего избрания. Однако друг его Перемотов избавил его труда, предоставив ему в любовницы госпожу Вертоглазову. Сия особа была собою очень не дурна. Живые и вольные поступки и все модные ухватки достались ей вместо имения по наследству после покойной её матушки. Но ей и не было нужды заботиться об имении; ибо господа Верхоглядов, Вертопрахов, Подлипалов, Зубоскалов и прочие платили ей хорошую дань, или сказать по моде, обожая сиречь впадая в идолопоклонство, возжигали пред нею золотой фимиям, и приносили серебряную жертву. Она слыла еще девицею, потому что ни с кем не венчалась. Сей-то красавице, определено было в тайном совете господ-волокит, объявить любовную войну. Перемотов наставил во всем Несмысла, потому что сам был добрым солдатом Купидоновой армии, и искусный придворным Венериных полков. Несмысл всё понял, ибо в таковых делах наука не трудна, и природа сама вразумляет. Назначено вести подкоп под постоянство госпожи Вертоглазовой, кое у ней весьма слабо защищалось; а сердце взять приступом, в рассуждении малого гарнизона. Приехали в маскарад, где и нашли красавицу. Осада была поведена, началась глазная перестрелка. Перемотов помогал Несмыслу, и показывал слабые места, как бывавшей уже в этой крепости. Он перебегал шпионом, и сказывал, что господин Несмысл очень богат, и побежденным дает хорошее награждение; чем весьма подкреплял успехи, и доводил к сдаче все укрепления милой госпожи. Однако я заболтался, и писал о любви по-солдатски. Должно переменить слог речи, чтоб не впасть в вину пред господами-волокитами, у коих прошу за это извинения, и обещаюсь объявить конец повести иным порядком. А вы, читатели, о следствии осады тотчас услышите, если не наскучит вам читать далее; ибо я по доброй воле так скоро писать не перестану.
Предприятие Несмыла имело успех. Но и почему бы не исполниться тому, что делается через деньги? Они ведь всё на свет производят. Деньги делают виноватого правым, а в истине показывают погрешения, доставляют человеку разум, честь, веселье и всё, что ни вздумаешь. Я умалчиваю, что деньги бывают иногда причиною несчастий, поскольку что таковое очень редко…. Но чтоб начав писать сказку, не претворить её в проповедь, скажу коротко: Несмысл был выслушан. Ему дозволено было придти в капище сеё Венеры. Он был принят радушно, и в час достиг того, чего застенчивые люди и в пять лет не добираются. Можно не сомневаться, что тут легла большая часть из его остатка денежнаго запаса. В месяц у него осталось не более двадцати рублей. Он задумался, и не ведал, с чего начать. К вящему его унынию любовница к нему стала холоднее, и наконец запретила ему и вовсе показываться к себе на глаза. Несмысл об этом, противореча, моде начал было сокрушаться, и может бы отправился бы и на тот свет; чему пособляла бедность, от которой он было поотвык. Но Перемотов как во всем искушенный, наставил его испытать последнего счастья в картах. Сысканы были игроки, сели, бросали на право на лево, били с оника[60], и наконец объявили, что деньги, платье и все, что он имел, надлежит им по народному праву. Перемотов тут не худо играл роль свою, и поклонясь ему сказал, что он едет в надобное место из Москвы, и жалеет, что долго с ним не увидится. Слова его значили почти следующее: «Ты, Несмысл, был дурак, и по пословице „не спрося броду, сунулся в воду“. Дружба моя была не к тебе, а к твоим деньгам. Отныне всё, и она скончалась». И так Несмысл стал по прежнему бессребренник, или гол, как сокол, составив из себя пример всем держащим расход не по приходу, а особенно следующим советам людей распутных, не ведая о состоянии коих, дружиться с ними; чего надлежит бегать, как огня. Но я не хочу быть нравоучителем, и оставляю это для умнейших, а сверх того боясь раздружиться с теми, которые подражают Несмыслу, и советы таковые не примут за благо, замолчу. Однако же я не уморю Несмысла с отчаяния; ибо мне он надобен для продолжения повести; я же не лекарь, следственно есть во мне сожаление, и причиною смерти его мне быть не должно. Я знаю, что последует с ним впредь, но почему, о том не скажу. Несмысл не имея ни на кого надежды, прибегает опять к слуге своему, коего на реку я Развратниковым, потому что подлинное его имя забыл, или помню, да сказать не хочу. Что кому до того нужды? А пожелают о том узнать: пусть отгадывают, как хотят; но испытание сего меньше принесёт ему пользы, как пословица: Всякий Еремей, про себя разумный. Сей Развратников, как усердный слуга господских расходов, хотя из денег его заблаговременно поприбрал искусным образом довольную часть; но в скудости ими ссудить его не счел за нужное, а оставил их на собственные надобности. Он твердо наблюдал поговорку: «Береги денежку про черной день»; но этой поговорки барину своему не открывал, и не сделал объяснения, в чем состоит тот траурный день. Он дал ему наставление возыметь опять прибежище к родительской кладовой. Намерение это было полезное, но исполнение его трудное. Однако чего не может предприять разум человека заблудшего с пути истинного? Ведали они, что Скрягин, потеряв изрядное количество казны своей, или лучше сказать души; ибо без денег он жить не мог, хотя впрочем и с деньгами у него таковой не было, догадывались они, говорю я, что Скрягин начнёт остатки караулить поприлежнее. В самом деле, он перенес их в свою спальню и положив, в сундук, постелил на нем постель, и почивал тут же, накладывая на ночь себе на шею цепь, надетую на замочную дугу, и замыкая её у себя на шее другим замком, для пущей осторожности. Это дошло к их сведению, а как, того не знаю; но оба они определили во что бы то ни стало, деньги оттуда высвободить. Для скорейшего ж в том успеха предприняли они такое дело, которого нежный слух без омерзения и ужаса слышать не может. Или сказать яснее для тех, которые загадок отгадывать не горазды, порешили они отправить Скрягина для свидания с праотцами в место; где в деньгах нужды нет, и куда все, оставляя деньги, идут философствовать. Согласие между обоими было заключено. Они отправились из Москвы на двух парах, но не ямских коней, а ног своих.