Путешествуя таким образом, шли они долгое время, не встречаясь ни с каким особенным приключением. Наконец дошли было беды, приблизившись невзначай на место одного деревенского сражения. Оно происходило между крестьянами не за чудную причину, а именно: что один житель соседней деревни загнал лошадь обитателя другого жилища с своего хлеба, которой она топтать и кушать зашла без зову. Он вел её домой, или в город, мне неизвестно, только думаю в свою конюшню; ибо своевольные мужики приыкли больше управляться сами, чем искать удовольствия в правосудии. Хозяин лошади встретился с ним, и пожелал её отвести домой; но тот не давал. Они в миг разладили, и каждый свое право начал доказывать естественно, то есть оплеушинами и кулаками. Другие вмешались их разнимать; но они не слушались. Сказывают, будто бы есть чорт, который не спит, и всегда ищет случая сделать в людях раздор, так как бы они кроме его не знали своей должности. Чорт подоспел: те в советы и увещания вмешали палки. Напоследок жильцы обоих деревень сбежались, и к разниманию присоединили цепы, дубины и колья. Побоище учинилось общее; при чем один дерзкий с придурью мужик треснул другого колом в лоб, не сказав, чтоб тот посторонился, да так ловко, что заставил по нем петь «вечную память». В это самое время Несмысл с своим слугою, пришли туда, и желали посмотреть конец войны. Но мужики, прекратив свою ссору, принудили их продолжать путь, самым непросвещенным средством, а именно тумаками и толчками. И поскольку мужики уговаривали их в спины очень плотно: то путники наши, не давая шпор ногам своим, скрылись из глаз их очень скоро, и прежде нежели подумали, какая причина принудила поединщиков с ними поразмолвить. Это произошло по той причине, что удалые те домашние ратники сочли их по платью за подьячих, кои нарочно для того ездят по деревням, чтоб найти причину к чему-нибудь привязаться, и после забрав крестьян в город, слупить с них лишнюю за расходом четверть хлеба, или тушу свиного мяса. Ибо покроев платья мужички различать не смыслят; а всякое разнопарное и многоцветное одеяние, каковое тогда было на Несмысле, считают за подъяческий мундир.
Таковым образом слуга и барин побитые пошли вдаль по дороге. Но чтобы не изнурить их долгим походом, подпихну я их к самому жилищу Скрягина. Дальний путь не истребил в них короткого их намерения. Развратников вооружил было дерзкую руку на прекращение дней бедного Скрягина; но рок избавил их сего греха, и доставил без них конец ему и безмерной его скупости, которая была не только не глупостью, но и великим дурачеством. А именно вот как: Скрягин оборвал каким то случаем цепь, которую накладывал себе шею, и отдал её полечить кузнецу. между тем для предосторожности от воров, привязал к замку веревку, и сделав из нее на другом конце петлю, надел себе на шею Он заснул покойно; но во сне увидел, что воры крадут его кладовую, вскочил, закричал «разбой», споткнулся, захлестнулся, и в тот же миг отправился на тот свет. Встретившийся слуга уведомил их о том. Несмысл жалел глаз своих, чтобы оные от слез не лопнули, и не выпустил из оных ни капли; а с радостью вошел в дом наследовать отцовское имение; ибо других к этому праву не было. Матушка его ещё прежде переставилась, и хотя иные говорят, будто бы отец его женат не был; но это неправда, и ссылаюсь я в том на самую покойницу. Как бы то ни было, Несмысл назывался законным сыном Скрягина, и потому наследовал беззаконно собранным его имением. Тот же час прибрал он все вексели, закладные, наличные деньги, вещи, и отправился обратно в Москву, для выпущения отцовских, измученных в сундуках колодников на волю. Деревню же свою до будущей судьбы, поручил в смотрение усердному своему слуге Развратникову и поехал.
Несмысл был уж за половину пути, имея голову наполненную всеми теми мыслями, которые услаждают воображение человека, живущего с добродетелью не в соседстве, как переезжая один болотистый ров, погрязла его колесница в грязи; прочие же остановились, чтоб подать помощь, приемлющей судьбину Фараонову; поскольку хотя топь та была и не Чермное море, но изрядно вязкая. Несмысл же, оставив о сем попечение своим служителям, сам пошел один вперед по дороге. Он отошел версты с две, и вынув золотую табакерку назначенную от него в подарок будущей своей любовнице, ибо о Вертоглазовой уже позабыл, начал оную рассматривать. «Мафуа! Диабль! – сказал он на французском языке, который столько же понимал, как слепой в цветах. – Аманта моя сделала мне энфедилитацию. Безделица! Бон есперанс у меня в кармане. Не о чем быть в пансии. Сия табакерка пур ла мерит, новой моей любовнице, которую я найду».
Он бы продолжал и далее бредить по-французски, если бы не вышел к нему со стороны подорожный воин, или директор той таможни, в которую с проезжих собиралась в том месте пошлина. Сей герой был из тех, кои, определяясь в военную службу, не ищут выказывать храбрость свою над неприятелями вне границ, а оказывают её над приятелями в своем отечестве, и облегчают от груза карманы людей, случающихся в пути в часы неуказанные.
– Постой-ка ты, галанец[61]! – вскричал ему этот наян[62]; – покажи-ка мне, что у тебя в руках? Про какова ты говоришь бурова мерина? Знать ты за нево выменил.
Несмысл в мыслях считал себя уже в Москве, в каком нибудь собрании; почему не рассмотрев подлинного его состояния, счел встречного за человека модного, каков был и сам, и подал ему табакерку, говоря: «Мои фрер, регарде апрезан, какая прекрасная табакерка; и сколь счастлива будет моя аманша, которой я её назначил!» Удалец взял табакерку, и положил в карман, сказав: «Меня зовут не Фрол Гордеев, а трепезону твоего я не боюсь. Подайка мне деньги, сколько их у тебя есть; а притом и кафтан скинь; мне в нем нуждица.
Несмысл начал было ему описывать прелести будущей своей любовницы; но разбойник, приняв его в свои объятия, весьма неосторожно положил его на землю, и тем самым привел в себя, изгнал из него прежние мысли, и вместо них наполнил его равною трусостью, как того крестьянина, коего поймали для отдачи в солдаты. Он забыл и не стал даже кричать и противиться господину Обдиралову, который и не замедлил совершить свою должность с крайним прилежанием: ибо по отшествии его, нашел себя Несмысл без золотых часов и табакерки, без двух сот рублевиков, и всего платья, в одной только срачице, оставленной ему из воровскаго человеколюбия.
Ежели бы Несмысл был философом: то он бы по крайней мере сказал тогда длинный монолог против злодеев; но он и по-русски считать умел столько же, как деревенский дьячок, то есть с нуждою по складам, и так без всяких мыслей итак затрусил он во всю молодецкую мощь; ибо и науки никому бояться не препятствуют. Между тем наехал обоз его, и привел его тем несколько в себя. Он оделся, и потужив о малом убытке, не хотел потерять всё, поелику опасность того места испытал он сам собою. Он вооружась сам, велел всем следовать своему примеру; однако иные из слуг его подражали ему только в вооружении, а не в робости, державшей целыя три дня сердце его в исподнем платье. Деревень с десять они проехали, не избрав ни одной себе ночлегом. Лесное их местоположение казалось Несмыслу обиталищем людей, коим близ полиции жить не с руки. Но рок посмеявшись, что он мужчина, довел его благополучно в Москву.
Несмысл исправился, и повёл себя великолепнее прежнего. Господин Перемотов в миг явился к его услугам, и описав ему все огорчения, коих не чувствовал о его отсутствии, опять нашел путь в его сердце и карман. Господа Соблазнителев и Пустомошнин были описаны им людьми, без которых ему в веселостях обойтись невозможно. Они без дальнего рассуждения определены в наперсники Несмысловы. Новые друзья, новые расходы. Каждый со своей стороны постарался выдумать увеселения на чужой счет. Открытый стол, а особливо в дом его великий приезд. Всякий день содержал он множество людей на своем иждивении, и платил им с игры нарочитую подать. Во всех зрелищах присутствовал он своею особою, и не упускал ничего, способного доставлять ему утехи, а кошельку – чахотку.
Дабы отмстить неверность госпоже Вертоглазовой, вздумал он подарить свое сердце иной. Госпожа Пересмехова получила это счастие. Свойство её было следующее: высмеивать тех, кто её лучше; поносить всех без разбору; говорить и хохотать без умолку целый день; переносить из дому в дом вести; ссорить родственников с родственниками, мужей с женами, начальников с подчиненными. При всех этих похвальных качествах, была она однако не дурна лицом; а тем самым и довлела к пленению Несмысла. Для того, полагаю, и пословица есть: «По бабе брага и по Сеньке колпак».
Итак госпожа эта без дальних околичностей, за некоторую цену продала Несмыслу движимое свое имение. Несмысл был тароват, и научился, чем угождать модным любовницам, и чем умножать их к себе горячность. Он с великим старанием простирал свой кошелек, и золотым дождем сходил на лоно сей Данаи. Но так как мысли и желания человеческие столь же часто переменяются, как мрачная погода с ясною: то и Несмыслу скоро наскучило владеть своею щедрою богинею, и отняв у неё своё сердце, он поручил оное иной; а вскоре потом другим десяти порознь и вдруг; ибо чем более входил он в модное поведение: тем лучше познавал, чего требовала мода. Преступления эти вменял он в вящий грех, нежели нарушение второй заповеди. Он и весь закон считал меньше имоверным[63], нежели повесть о Бове Королевиче; ибо в нынешнем веке у людей не знающих и не читавших ничего, то есть у людей модных первое достоинство не ведать Бога, и ругать закон. Известно впрочем, что чем более достатку, тем более прихотей. Сказывают, богатство ум рождает; но ум занятый служить так, как наемные слуги, то есть покудова есть доходы им на жалованье. Несмысл по моде всё делал изрядно; ибо выросши в конопляннике, иметь понятие о хорошем было не от чего. Учитель его был деревенский дьячок, которой упражнялся больше в краже лошадей, нежели в познании самого себя. И хотя Несмысл и имел случай обучиться необходимому для человека определенного на услуги отечеству; но он не имел охоты входить по трудному пути в Минервино жилище, и всем усердием прилепился учиться Венериной Астрологии, и Купидонову сферу помнил уже наизусть.