лище, пашни заросли тернием, и все дороги сделались опасны от разбоев. Видя гибель государства, сколько раз почитал я долгом звания моего представлять все пути, к оному ведущие, и со слезами просить моего князя установить лучшим употреблением скипетра колеблющийся его престол. Но какой ответ получил я за мое чистосердечие? «Знаешь ли ты, дерзкий, – сказано мне, – что подданные никогда не подают наставления своим повелителям? Не осмеливайся никогда пред меня являться и исполняй по моим указам». Нечего мне было больше делать, как скрыть прискорбие мое внутри души моей и исправлять тайным образом погрешности моего несчастного государя во всех тех случаях, где только мог я их удерживать. Но мог ли я ускорять выдумывать невинные хитрости, чтоб упредить великость нестроений? Буйславом управляли порочнейшие люди обоих полов; он слепо следовал лукавым их представлениям, а они уверяли его, что он может делать все, не давая никому в том отчета. Таковое расположение не могло надолго остаться без своих следствий: всеобщий бунт готов был покрыть кровью всю цветущую область Полянскую, и один случай открыл его в столице.
Подумайте, от какой малости учинилось начало великого пожара, который потушен был только моим усердием! Постельная собачка княжеской наложницы выбежала на улицу. Сын великого казначея проезжал тогда мимо, и лошадь его раздавила оную. Увидели сие, понесли мертвую собачку к её госпоже и объявили, что оное воспоследовало от небрежения или намерения того, кто на лошади ехал. Она не могла узнать о сем, не упав в обморок, и пришла в себя затем, чтоб просить отмщения оказавшему ей столь несносную обиду. Прибавлено к тому несколько поклепов, относящихся к оскорблению величества, а тоего и довольно было к воспалению гнева гордого монарха. Виновный был взят под стражу и осужден на смерть. Я, узнав про это, в ужасе прибежал к Буйславу, последуемый отцом несчастного. Тот упал к ногам его и в рыданиях не мог произнести начего, как только краткие слова: «Пощади, государь, дни верного раба твоего; он умрет в своем сыне». А я, с моей стороны, говорил все, что могло бы подвигнуть и каменное сердце к состраданию, выражал, что человек, которого он делает бездетным, покрыт ранами, спасавшими отечество, и что сам мнимый оскорбитель княжеского величества двоекратно спас жизнь княжеского достоинства, когда оно готово было её потерять в войне с аланами, при покойном отце его; что никогда не надлежит осуждать человека по одним доносам, пока не исследована истина преступления; и что мера заслуг и мера погрешности должны очень верно быть взвешены, и верный раб не прежде станет злодеем, разве что его пороки перетянут заслуги». – «Дерзкий раб! – отвечено было мне. – Ты раскаешься в смелости учить меня. Может ли подданный укорять монарха? Злодей, коему определил я казнь, не должен забывать, что он подданный; он, спасший меня некогда, исполнил тогда свою должность, теперь же он преступник, и как за исполнение должности нет платы, так и за преступление казнь неминуема. А тебе я покажу, что я твой государь, а не ученик». Он велел меня отвести в темницу, и я не ждал для себя ничего, кроме смерти; однако же она была мне не столь ужасна, когда воображал, что я умираю за любовь к отечеству и к моему монарху.
Между тем велено было ускорить казнь осужденного; великий казначей был вытолкан из дворца в шею и, возвращаясь со стыдом и отчаянием, увидел, что сына его ведут на эшафот. Отчаяние его превратилось в бешенство; он вырвал сына из рук палачей, изрубил тех, кои противились, и сумел страже и собранному народу доказать неправосудие Буйславово и тиранское его правление так ясно, что бунт начался в одно мгновение, а особенно когда узнали, что и я посажен в темницу: я имел то счастье, что меня в стране любили все. Простой народ весьма склонен к возмущению, если получит побуждение: всяк бежал к оружию, всяк призывал к защите отечества, а другие, и не зная совсем зачем, присоединялись к крику: «Да погибнет тиран!»– и бежали убивать всех неединомышленных. Зачинщик бунта с избавленным сыном своим, пользуясь смятением, нашли случай уйти из отечества; мятежники остались без предводителя, они только окружили дворец и прислали вывести меня из тюрьмы, полагая, что я, конечно, приму над ними начальство.
Вдруг стали ломать темничные двери с великим криком; и я уразумел, чему быть должно, но не ведал, что начать. Мне не дали размышлять, двери выбили и, подхватив меня под руки, повели ко дворцу, восклицая беспрестанно: «Да погибнет мучитель и да здравствует Мирослав!» Я был далек от намерения воспользоваться моей свободой через предательство; я ожидал найти её в невинности моей и в моем усердии к отечеству и монарху, почему просил у мятежников молчания и, получив его, предложил им убедительнейшее средство. Я не позабыл им выразить все злые следствия бунта, раздоры, междоусобные брани, неминуемо идущие за свержением своего государя, и самую гибель отечества, родящуюся от мнимой пользы, для коей они вооружаются; возбудив же в народе уважение к речам моим, отрекся я быть участником его преступления и хотел возвратиться в мою темницу. Тогда я услышал тихий звук переговоров и вскоре за тем всех бросающих оружие и повергающихся предо мною на колена с просьбою, что они раскаиваются и чтоб я только исходатайствовал им пощаду. Невозможно было мне отказаться от случая, в котором мог оказать я Буйславу новый опыт моего усердия; я приказал мятежникам отступить от дворца и бежал к моему государю. Он затрепетал, увидев меня входящего, но изумился, когда я повергся к ногам его. «Не считай меня врагом, государь, – говорил я ему, – видя меня на свободе; я оставил мою темницу, чтоб утишить бунт и утвердить престол твой, который без того близок был к падению. Слова мои обезоружили мятежников, и они вопиют уже только о пощаде. Прости, государь, вину их, ибо это лучшее, что должно тебе учинить в смущенных теперешних обстоятельствах; всякая жестокость только воспламенит пожар, огонь коего уже угасает и который не начался бы, если б ты, о государь, внимал гласу моей верности и усердия к тебе. Но не укорять я пришел тебя, я возвращаюсь в мою темницу, из коей извлекли меня мятежники силою; я исполнил мой долг и иду туда, где мне от тебя определено. Выйди, государь, на переходы и объяви виновным прощение; сей совет представляет тебе мое усердие». Я хотел удалиться, но Буйслав, не доверяя словам моим, схватил меня за руку и в молчании повел на переходы, держа обнаженную саблю, чтоб наказать меня, если я обманул его. Едва он показался пред народом, все упали на колена и просили пощады; он с изумлением опустил свое оружие и произнес прощение, приказав всем разойтись по домам. Радостные восклицания наполнили воздух, и площадь дворцовая стала пуста. «Представьте себе гордый нрав сего князя, – говорил мне пустынник. – Я видел из лица его, сколь трудно было ему сказать мне благодарность и признаться, что я сохранил ему диадему, но он и не произнес ничего, кроме: возвратись к своей должности, но помни, что я даю тебе жизнь, которой ты недостоин за твои дерзости. Будь усерден, но помни, что я государь, а ты раб». Я поклонился ему в землю, пошел, продолжал трудиться для отечества и без зову не смел приближаться к Буйславу.
Неприятели мои не довольствовались видимою уже ко мне немилостью моего князя; они боялись моей верности к престолу и думали, что возвышение их основано на моей погибели. Все случаи, удобные к моему низложению, хватали они с жадностью и не переставали чернить меня пред государем. Вскоре удалось им вырыть мне яму, и казалось им, что невозможно мне в нее не упасть.
Аланский князь имел древнее требование на некоторые области Полянской державы; этот государь мало заботился о правлении и довольствовался лишь тем, что на престоле мог угождать всем своим желаниям, а потому первые места чиновных особ розданы от него были людям, способным к другим должностям, но не к правлению княжеством. Князю хотелось наградить двух своих шутов воеводствами, но все таковые места розданы уже были родственникам первых вельмож, кои и представили ему, что через то открылся удобнейший случай взять у полян древние области и что сие требование имеет основательнейшее право. Предложено и заключено: посол аланский предстал пред Буйславом и повелительным образом потребовал исполнения желания своего монарха. Вспыльчивый нрав моего князя учинил на сей раз необходимое свое действие: посол был обруган, бит и заключен в темницу. Враги мои предложили, что столь дерзостное требование алан оскорбляет его величество и не может быть удовлетворено иначе, как кровавым мщением. Тогда только говорили они о мне с похвалою, чтоб впутать меня в сети ярости Буйславовой. Они предлагали, что моя испытанная храбрость, суеверная ревность к отечеству и упрямство в предприятиях удобны наказать за гордость алан. А притом, как нельзя обнажить отечество войсками, то для сего довольно будет десяти тысяч ратников, чтоб вверить оных предводительству моему и опрокинуть вверх дном престол Аланский. Горячий государь, не раздумав о следствиях, следовал предложению и, пылая мщением, призвал меня. «Мирослав, – сказал он, лишь только меня увидев, – я хочу видеть опыт того твоего усердия, в коем ты всегда поставляешь свою должность. Возьми десять тысяч войска, следуй немедленно, покори алан и привези мне голову их князя!» Я оцепенел от такового повеления. «Государь! – отвечал я ему. – Повинуюсь твоему повелению, не жалею себя, ибо когда я посвящал себя на услуги отечеству, тогда головы моей не исключал, но осмеливаюсь напомнить о неминуемой погибели сих вверяемых мне воинов, ибо с такою кучкою на сильных алан напасть невозможно». – «Я надеюсь на твое искусство, – сказал Буйслав. – Я обижен гордым требованием князя Аланского: он приказывает мне, чтоб я отдал ему великую часть моего владения, и я наказал за то посла его, который бит и заключен в оковы». Я не мог без ужаса услышать обо всех этих происшествиях. Я представлял Буйславу, что такой поступок поверг его в бедственную войну, что она не может окончиться как с разрушением отечества и что в таких крайностях надо помышлять о средствах, чем бы утушить причину к войне, а не самим начинать её. Я старался выразить в убедительных доводах все следствия, кои влечет поступок с послом и коих ожидать должно, но Буйслав не дал мне распространиться, он вскричал мне яростно: «Дерзкий раб! Я не хочу обличать тебя в твоем ко мне недоброхотстве, но накажу тебя самым твоим желанием просить мира у алан, врагов моих: ступай послом к ним и старайся о мире, коего я не хочу. Каждое твое предложение, относящееся к умалению моей чести, осудит тебя на всенародную казнь. Но чтоб ты вернее погиб, то посол будет ныне же изрублен, а ты сей же час следуй, объяви о сем князю Аланскому и потом сумей подвигнуть его к рассуждениям». Сказав это, он вышел, и мне не осталось ничего иного, как ехать послом на известную смерть. Я, простясь с женою моею и дочерью, оставил бедное мое отечество, угрожаемое опустошением от сильного народа, и следовал к столице аланов, выдумывая средства, каким красноречием удобно отвратить наступающую бурю.