Для пользы отечества нередко употребляют ложь, и я её считал извинительною, если только поможет она загладить проступок моего государя и удержать погибель тысяч народа, который, как волов, приносят в жертву ссорам владетелей. Я заключил оправдать ложью казнь посла и потом предложить основательные причины, для коих бы аланский князь за благо счел отложить требование на Полянские области и не нарушать мира и согласия со своим соседом. Я приехал в столицу алан и. был представлен князю.
Тот упражнялся в самолучшем и обыкновенном подвиге своем, а именно: играл с ручными сороками, и при входе моем захохотал, ибо одна из сих сорок, взлетев на голову первому вельможе, замарала ему нос. Вельможа очень прогневался на невежливость птицы и столкнул её с приличнейшего ей места; он готов был погнаться за дерзкою, но мой вход его остановил и принудил отереться. «Чей ты и откудова?»– спросил меня князь. Я начал, по обыкновению, важную речь, в которой выразил всклепанное мною на посла его оскорбление моему государю, что принудило поступить с ним противу народных прав, и доказывал, что государь мой в том не может быть виновен. Аланский князь плохо слушал речь мою и, поглядывая на сердящегося своего вельможу, продолжал смеяться. «Есть ли у твоего князя ученые сороки?»– спросил он, перебив мои слова. «Вполне естественно, ваше величество, – отвечал я с улыбкою. – Ни один двор без таковых животных обойтиться не может». – «Но они не могут быть потешнее моих», – сказал князь и опять засмеялся. Я счел бы то за явное пренебрежение к моему чину, если б мне несведомо было свойство сего государя, почему я, помолчав несколько, начал опять предлагать о неосновательности требования Аланской державы на Полянские области, доказывал, что оные, по союзным обязательствам, издревле присоединились к моему отечеству и что мой государь не преминет защищать право свое оружием, если только не отменено будет сие незаконное требование. Проговоря, я замолчал и ожидал ответа, но князь Аланский, заигравшись с птицами, забыл, что дает мне аудиенцию. Однако наконец пришел в себя и, не вслушавшись в речь мою, принужден был опять спросить меня: «Зачем бишь ты, братец, приехал?» Я принужден был повторить гораздо короче, чтоб меня уразумели. «А! Я забыл было об эих двух воеводствах, – сказал мне князь, – но, мне кажется, в них уже нет теперь нужды. Хорошо, завтра я соберу мой тайный совет». После чего велел он подать себе лошадь и уехал на охоту с собаками.
Между тем я имел время разведать о внутреннем состоянии этого княжества: оно было таково, как я ожидал, то есть ни к оборонительной, ни к наступательной войне не было способно. Войско не имело ни оружия, ни одеяния и стояло по деревням, которые оно грабило. Старые военачальники были отставлены, а вновь определенные только так назывались по имени и знали, что им следует по чинам своим получить жалованье, проматывать оное в отсутствие от войска и гордиться своею должностью, совсем её не разумея. Места правителей в государстве розданы были мясникам, кузнецам, сводникам, шутам и тому подобным ремесленникам, но первый вельможа всех превосходил длиною бороды, а особенно глупостью. Словом, в княжестве этом все происходило так, как в той деревне, где много приказчиков и в которую господин никогда не заглядывает.
Поутру призван я был в тайный совет. Государь еще не приезжал и давал тем свободу вельможам ссориться за места. Я не удивлялся, что они, съехавшись для государственного дела, занимались доказательствами, где кому сесть должно, ибо таково обыкновеннейшее действие людей, пекущихся только о самих себе. Напоследок приехал князь, шум утих. Я дожидался решения судьбы моей, но князь занимался рассматриванием нового чертежа птичника, который подал ему его зодчий. Вельможи сидели, молчали, и некоторые начали дремать, что для них весьма было кстати, поскольку речь шла о посторонней вещи, а именно о спокойствия отечеству. Первый вельможа пресек молчание, встал, разгладил бороду, подошел к государю и начал речь, к коей по крайней мере часа три готовился. «Мы уже все здесь, ваше величество», – сказал он и поклонился. Князь мерил пальцами чертеж и не отвечал. «Полянский посол здесь», – сказал опять вельможа. «Да, братец, мне хочется отделать его по греческому вкусу», – отвечал князь. Вельможа не понял, что князь говорит ему о чертеже, и не разумел, как отделывают послов по-гречески, почему сказал: «Да, ваше величество», – и замолчал. Тайный совет остался бы без действия, если б один из советников, который уже выспался, пробуждаясь, не всхрапнул. Князю сие очень понравилось, он захохотал и уронил из рук чертеж, а это послужило приступом к делу, потому что, натешившись, князю захотелось кушать, и он начал приглашать меня к столу. «Я очень доволен милостью вашего величества, – сказал я, – но не повелите ль кончить мое дело». – «Да, братец, я чуть было не забыл, – вскричал князь и, обратясь к вельможам, говорил – Господа! Вот посол! Он говорит, что те Полянские области нельзя отдать нам, о которых вы мне докладывали, ведь это ему больше известно, чем нам». – «Так, ваше величество», – отвечали вельможи. «Как же вы думаете?» – спросил еще князь. «Как вашему величеству угодно», – сказали вельможи. «Ну, хорошо! Удовольствуйте во всем господина посла. Скажи, братец, что им написать, – говорил князь, оборотясь ко мне. – Они долго будут сочинять грамоту, мне хочется есть; смотри ж, братец, поскорей приезжай обедать и привези грамоту, я подпишу». Он уехал.
Вельможи отреклись от писания законными причинами, ибо не умели ничего, кроме как подписывать свое имя, а тайного писаря не было, затем что оного, как грамотного человека, послали в Варягию закупать заморских птиц, почему и просили меня снять с них этот труд, в чем я с радостью согласился и написал все то, что нужно было к вечному спокойствию между обеими державами и чем я мог я угодить гордости моего государя. Я приехал во дворец, князь взял у меня бумагу, посмотрел заглавие и подписал. За столом было очень весело, пили за здоровье моего государя и для продолжения дружества и согласия. Князь спрашивал у меня о псовой охоте, о соколах и тому подобных нужных обстоятельствах. Я удовлетворял ему с крайнею подробностью и старался со своей стороны заводить его таковыми вопросами, чтоб тем не дать вспомнить о казненном после. По счастью, о нем забыли, и тем удобнее, что место его нужно было для другого, которого и произвели на оное. Я выехал с великою честью и, радуясь о неожиданной удаче моего посольства, проследовал в отечество. Но меня ожидали там все бедствия, кои произвели для меня мои неприятели и кои растерзали мое не приготовленное к тому сердце.
Я въехал в мой загородный двор, где жила жена моя; унылый вид служителей, меня встретивших, предвещал уже то, что меня ожидало. Я спросил их, здоровы ли жена и дочь моя. «Богам угодно было…»– отвечал мне мой дворецкий и не мог окончить – слезы полились из глаз его. «Боги! – вскричал я. – Вы пронзили меня… Что сделалось?» – «Скрепитесь, государь, – говорил дворецкий, – вчера предали земле тела их». Я не мог больше внимать, чувства мои оставили меня, и я пришел в себя уже на постели, окруженный рыдающими моими невольниками. Нет нужды описывать вам состояние мое и слова, кои я говорил, лишась возлюбленнейших особ; чудно лишь то, что я сам остался жив, а особенно узнав, что одолженный мною Буйслав был причиною их смерти.
В отсутствие мое неприятели мои, опасающиеся искусства моего в государственных делах, думали, что выдумка их иногда не будет иметь действия своего к моей погибели, и для того искали коварнейшим образом уязвить меня в чувствительнейшее место сердца и так, чтоб я по необходимости восстал против моего государя. Сластолюбивый Буйслав был весьма склонен ко всему тому, что не владеющие собою люди поставляют себе в заслугу. Хотя теремы его наполнены были лучшими красавицами, но он с жадностью хватал все случаи к распространению своих неистовств. Льстецы его, ненавидя меня, умели кстати обращать разговоры к прелестям моей дочери; они изображали её таковою красавицею, что Буйслав должен был весьма крепиться, чтоб не нарушить благопристойности и против обычая народного пожелать увидеть эту девицу. Но это распаляло его любопытство и приуготовляло нечувствительным образом ко всему тому, чего льстецы его желали. Он обуздывал себя, но тем не менее желал видеть дочь мою; он почасту задавал о ней вопросы и, бередя воображение, влюбился в нее по одному только описанию. Это не могло укрыться от хитрых моих врагов; они видели, что только один толчок потребен к побуждению невоздержного монарха оскорбить меня до глубины души. Это произвели они также коварнейшим образом: они налгали на дочь мою любимейшей княжеской наложнице, что она в одной беседе говорила о ней с насмешкою, называла её непотребною в своем поле и доказывала, что честь княжеской наложницы составляет не больше, как и всенародной. Этого довольно было для гордой женщины, чтоб воскипеть лютейшим мщением, ибо они всегда желают, чтоб их слабости не были примечаемы, хотя то и открываются целому свету, и считают за оскорбление, если говорят о них надлежащее. Она рвала на себе волосы и, расплаканная, вбежав к Буйславу, требовала в обиде своей защиты. Князь был тронут таковым видом особы, ему любезной, и хотя сердце его питало в себе предубеждения к моей дочери, для коих бы не надлежало ему вступиться за свою наложницу, но самые эти предубеждения вложили в мысль его род мщения, приличного только разбойнику. Он обещал ей сделать удовлетворение, после коего её соперница уже не сможет упрекать ее. Дочь моя взята была во дворец и отведена во внутренние покои. Огорченная таковым поступком жена моя бежала за нею вслед и, повергшись к ногам неистового князя, умоляла его пощадить честь моего дома. Буйслав смеялся и доказывал ей, что она должна радоваться о счастье быть матерью девицы, коя понравилась её государю. Слова сии раздражили жену мою, она начала ему угрожать, и сие было причиною, что он велел её отвести домой и содержать там под караулом. Считая себя безопасным, хотел он приступить к исполнению своего зверства, но в дочери моей нашел сопротивление, коего не ожидал. Привыкший к покорностям, узнал он цену таковой победы, и расположил оную, как тиранам свойственно; для него приятнее казалось приобрести насилием то, что составляет цену одних только исканий. Но дочь моя, добродетельная девица, уничтожила все его ожидания. «Не думай, варвар, чтоб дочь Мирославова не умела найти против тебя защиты; знай, что оскорбляемый тобою благодетель твой, отец ее, умел влить в неё неведомые тебе чувствования чести; зри, что ты не можешь торжествовать…» – сказала она и, выхватя скрытый под одеждою кинжал, закололась.