Продолжение приключения Звенислава, или дворянина Заолешанина
Такими словами закончил Тарбелс свою повесть. Объятия и приветствия возобновились между родственниками. «Куда ж мы обратимся теперь?» – сказала Алзана. «Поедем к нашим родителям в обры», – отвечал Тарбелс. «Это будет неблагодарностью с нашей стороны, – подхватил Звенислав, – если мы промедлим возложить корону на царевну Любану, сорвав её с головы неправедного похитителя. Вы, Тарбелс, больше меня должны помышлять о том; однако я знаю, что вы не отвергнете моего предложения, а я, как странствующий богатырь, должен вступаться за всех невинно страждущих. Я клянусь вам моим оружием, прекрасная царевна, – говорил он, обратившись к Любане, – что погибну или повергну к ногам вашим голову Певцинского Куреса». После чего он целовал конец славного меча своего Самосека в знак присяги. Любана и Тарбелс благодарили его чувствительными выражениями, и заключено следовать в Ятвягию. Но Алзана, вспомня о Мирославе, остановила их, готовящихся совсем к шествованию; она говорила, что не заключен ли он где-нибудь в жилище Бабы Яги. Почему все поехали туда, и поскольку для Любаны не было коня, то Тарбелс принужден был посадить её впереди к себе на седло. Звенислав хотя ехал близ своей любезной, однако внутренне желал, чтоб она не имела особой лошади, ибо у него была одна лишняя рука, которая конем не управляла и которую можно бы употребить на поддержание своей Алзаны. Между тем они прибыли к месту, где был ведьмин замок, но ничего не нашли там, кроме земного провала, из которого курился серный чад. Они заключили, что земля по повелению богов пожрала в себя это проклятое строение, и, положа на волю их судьбу Мирослава, обратились в Ятвягию, хотя точно и не знали, в какой стороне этой земле должно быть. Но какое для них было удивление, когда они, повернувшись, не увидали уже той забытой природою пустыни, а предстали им места, подобные раю, каковой описывают те, кои в нем не бывали. Весна и осень господствовали тут вместе, деревья усыпаны были цветами и плодами, ароматные растения сообщали воздуху бальзамичные свои испарения, который разносил их по равнинам, покрытым вечною зеленью и изредка усаженным плодовитыми деревьями. Тысячи разноцветных птиц летали в воздухе, наполняя его сладкозвучным пением, которое приводило в восхищение слушателей. Разные забавные зверки играли по сторонам и прыгали в сени, которые, кажется, нарочно затем были созданы, чтоб приглашать в себя любовников. Богатырям очень хотелось, чтобы спутницам их захотелось отдохнуть, но те побуждали их ехать. Уже приближался вечер, как въехали они в ручей, журчащий по одним только самоцветным камням. Утомленные кони захотели утолить жажду, всадники не препятствовали им в том и на середине потока дозволили им обмочить зубы в чистейшем хрустале воды. Но что предстало взорам наших проезжающих! Какое изумление для девиц, какая радость для Тарбелса и какое удивление для всех! Звениславов Златокопыт пил прилежно, но Алзана увидела себя сидящую на спине старика, а Тарбелс и Любана – на молодом воине в полном вооружении. «Что за волшебство!» – вскричала Алзана, соскоча со старика в воду. «Боги! Что я вижу?» – восклицал Тарбелс, ибо эти нового рода лошади были Мирослав и Слотам.
«Возможно ль, возможно ль! – кричал Тарбелс, бросаясь обнимать попеременно Мирослава и Слотана. – Вы, любезные друзья, были нашими возниками!» Алзана извинялась перед Мирославом в нечаянной своей невежливости, а сей почтенный муж отвечал ей с улыбкою: «Ваше высочество нимало не причиною в шутке, сыгранной со мною Бабою Ягой: она обратила меня в эту лошадь, что учинено ею не впервые. Я по крайней мере счастлив, что вез дочь сильного государя». Слова эти всех развеселили, и шутливый Слотан прошептал на ухо своему князю: «Я выиграл пред Мирославом, ибо я только вполовину останусь без отмщения, и мой государь, надеюсь, что не оставит без отплаты Ятвяжской царевне мои обиды». В таковых шутках и приветствиях забыли они, что стоят в воде. Звенислав, который давно уже сошел со Златокопыта, первый подхватил свою Алзану и вынес на берег; ему очень хотелось заслужить поцелуй, и он работал не без платы. Все прочие ему последовали; Златокопыт не отставал от своего господина, и переправа закончилась. Поскольку безлошадных было пятеро и Звенислав не смел своего заслуженного коня обременить двумя девицами, то надлежало остановиться для совета, где доставать коней, к тому ж наступала ночь; итак, на берегу того ручья избрали место к ночлегу.
Мужчины начали стараться строить шалаш, ломали ветви, втыкали их в землю; но Златокопыт вздумал забавляться и разорял сделанное. Звенислав утешался этим поступком коня своего и не мешал ему играть, но конь знаками давал ему разуметь, чтоб он снял с него седло, что, поняв, богатырь и не медлил учинить. Освобожденный Златокопыт тотчас встряхнулся, из-под потника его выпал пребогатый шатер, который он, не допуская никого, сам разбил с таковым искусством, что Звенислав не мог удержаться, чтоб не поцеловать его с дружеством, от какового бы Алзана должна ревновать, если б только он был не конём. Но Алзана сама пришла приласкать его, и Златокопыт переменою голосов ржания своего показывал, что милость эта ему чувствительна. Потом они вошли в шатер; Златокопыт удовольствовался вместо ярой пшеницы кушать траву, а странствующие имели к тому довольно плодов, нарванных дорогою. Любопытство принудило всех просить Мирослава рассказать приключившееся с ним с того времени, как он отстал от Тарбелса в земле Ятвяжской, почему он и начал
Повесть Мирослава со времени разлуки его с Тарбелсом
Мне досталось ехать в левую сторону. Я долго скакал по дороге, шедшей великим лесом, но встретившийся со мною дровосек уверил меня, что он не видал на этом пути ни всадников, ни похищенной девицы. Я узнал от него, что нахожусь в земле ятвягов и что ею овладели певцины; он советовал мне быть осторожным от их разъездов. Почему я воротился назад и, достигнув распутья, поехал средней дорогою, надеясь на ней сыскать моего князя. Я увидел на поляне двоих убитых воинов и в одном из них по латам узнал похитителя царевны Любаны. Не удивляйтесь, – сказал Мирослав, – что я знаю имя ее: я хотя был лошадью, но когда мой князь Тарбелс рассказывал свою повесть, я слушал с прилежанием, ибо, кроме речей, ничего из чувств моих ведьмою не было отнято. Не сомневаясь, что эти убитые пали от руки Тарбелса, не знал я, куда он обратился и где мне его искать. Но, положась на счастье, последовал я тою же дорогою. Ночь меня застигла, и я, думая сыскать какое-нибудь селение, продолжал путь, но в темноте сбился в сторону стежкою, которая привела меня к огню, разложенному на маленькой лужайке. При нём нашел я многих ятвяжских вельмож, которые укрывались тут, избежав от свирепости победителей. Они, увидев меня, схватились было за оружие, сочтя меня своим неприятелем, но я вывел их из сего заблуждения, уверяя, что им опасаться меня не должно. Они рассказали мне обо всех подробностях завоевания их государства и о похищении их государыни изменою Светана. Я, узнав по описанию их, уведомил их, что сей Светан и сын Куресов, который, по их мнению, пропал безвестно при взятии города, убит Обрским князем и что государыня их, конечно, спасена этим князем; но куда они обратились, удовольствовать их не мог, а обещал им проведывать о сем в пути моем в рассуждении того, что я сам ищу этого князя. Увещевал их, чтоб они не ослабевали в верности к отечеству, старались бы собрать рассеянные войска, и обещал им уговорить моего князя прийти к ним на помощь. Вельможи благодарили меня за это и уверяли, что государь мой найдет их готовых следовать его предводительству. Я, переночевав у них и спросив о дороге к области бужан, поехал туда, надеясь там либо сыскать Тарбелса, либо, поспрошав, узнать, где он находится. Жрецы по моем прибытии уведомили меня, что Тарбелс и Любана вопрошали божество и получили повеление ехать на северо-восток. Не о чем мне было спрашивать, и я не замедлил пуститься вдогонку, направив путь мой в эту сторону света. По многих трудных переправах въехал я каменистую пустыню, в которой известный змей, на меня напав, проглотил меня. Я очнулся от черствых рук, которые меня щупали, это происходило от Бабы Яги, и я думаю, для опыта, гожусь ли я на её кухню. Но поскольку я по старости моей не был достоин её вкусам, то определила она меня быть своей лошадью. «Друг мой, – сказала она мне, – я очень рачительна в домоводстве, и поскольку ты за жесткостью твоего мяса не годишься мне на пищу, то можешь с пользою иногда заменять мою ступу. Я не всегда разъезжаю в моей коляске, иногда прогуливаюсь я и верхом, так что ступай в конюшню». Сказав это, плюнула она мне в лицо, и я увидел себя в том состоянии, в котором и вы не считали меня Мирославом. Она отвела меня в ту конюшню, из коей взял меня Тарбелс. По счастью, не доходило до меня очереди к прогулке на мне Бабы Яги; впрочем мне, конечно бы, не достигнуть до этого целебного ручья, избавившего меня от колдовских чар.
Что же касается этих вод, я слыхал, что ручей, прогоняющий всякие чары, находится в земле радимичских славян и есть один из источников реки Буга; почему должно думать, что мы не слишком удалены от земли Ятвяжской. Вы, государи мои, может быть, не слыхали, отчего воды Буга считаются священными и самой реке этой воздаётся божеское почитание. Я уведомлю вас: Перун, который не всегда верен был супруге своей Ладе, некогда свел тесное знакомство с русалкою реки Молды[87]. Лада, любившая в этой реке купаться, всегда брала с собою в прислуги эту свою совместницу. Как-то раз принуждала она её раздеться и участвовать в купании, но как та в том ей противилась, то Лада велела другим своим девицам раздеть её насильно. По учинении этого беременность её открылась, и Лада взяло подозрение, ибо в местах тех тогда ещё не было мужчин, кроме её мужа. Оробевшая русалка старалась укрыться от её гнева: она обратилась в птицу и полетела. Лада же села в свою воздушную колесницу и, в несколько дней нагнав ее, обратила в каменную гору. Перун застал её при этом мщении и назло своей супруге сказал: «Месть твоя не будет удачна. Из этой горы произойдет такая река, которая уничтожит твое превращение и будет обожаема не меньше, как и от тебя рожденные мои дети. Воды этой реки будут отвращать всякое очарование, и для того смертные прибегнут к ним не меньше, как и в твой храм». Когда пришло время разрешиться от бремени превращенной русалке, из середины её пролилась Буг-река. Мать её из горы восстала в прежнем своем образе и обитает в водах своего чада, где мщение Ладино до нее не достигает. Источник же Буга, или Бога-реки, для смертных неизвестен. Впрочем, вы ведаете о действии этих вод.