Мирослав закончил свою повесть; следовало начать Слотану, что он и исполнил, не дожидаясь просьбы или приказания.
Приключение Слотана
Я вижу из взглядов ваших, государи, что вам хочется узнать, каким образом я попал в конюшню прелестной женщины, какова была покойная Баба Яга. Я могу похвалиться, что почтенный Мирослав без дальних околичностей учинился лошадью, но что касается меня, то приуготовления к тому довольно были приятны, чтоб не счесть мне оных себе в выигрыш. Я не прошу о внимании – повесть моя заставит слушать.
Расставшись с моим князем, погонял я мою клячу из всего плеча, ибо мне ужасно хотелось переведаться с хищниками царевны, моей государыни, хотя я тогда и не знал еще, для кого прилагаю столь усердное старание. Но поскольку мне досталась дорога, ведущая вправо, то не имел я другой удачи, как только заскакать в превеликий лес и остановиться у великого озера, ибо у него дорога кончилась. Должно признаться, что я не имел охоты плыть на ту сторону вод сих, берега коих чуть были видны; к тому ж ни конь мой, ни я не были расположены шествовать далее, поскольку во весь почти день нимало не отдыхали. Я дал скотине моей волю выбирать лучшую траву по своему вкусу, а сам растянулся на берегу и заснул, не ожидая больше того, как проснуться в исправном голоде. Пробуждение мое последовало очень странным образом и прежде, нежели я мог думать. Я увидел у берега стоящую раззолоченную лодку и в то же самое мгновение себя в руках прекраснейших девиц. Они были одеты на столь легкую руку, что можно было бы подумать, что щедрая природа, доставившая смертным изобилие в платьевых припасах, одних их забыла. Я ничуть не досадовал, что они предстали предо мною с таковою доверчивостью. Все бы было хорошо, если б только эти нимфы не связали мне рук и ног и если б не секли пред глазами моими одного старика с отменными обрядами. Пучки розг изломаны, старик кричал и, отдувшись, пошел прочь той дорогою, по которой я приехал. Немилосердный поступок этот произвел во мне негодование, и я не мог удержаться, чтоб не вопросить у тех девиц, которые меня караулили: «Государыни мои! В рассуждении красоты, которою одарила вас природа, я не могу вообразить, как соединить такую жестокость, оказываемую вами над бедным стариком». «О, – отвечала мне одна из них, – так мы обыкновенно наказываем всех, кои берутся не за свое дело». – «Могу ль я узнать яснее?» – спросил я. «Если только будешь послушен, – отвечала одна, – то ни в чем тебе отказано не будет. Впрочем, ведай, что упрямство приемлет у нас еще более строгое наказание. Будь терпелив и повинуйся. Не жди большего к удовлетворению твоего любопытства; мы прежде испытываем, и тогда проникаемся доверием». – «Вы должны быть отличные женщины», – подумал я. Однако мне не дали поразмышлять: меня подхватили, положили в лодку и повезли.
Продолжая плавание, между тем как одни работали, другие играли надо мною, хохотали, я задавал разные вопросы, на них мне не отвечали, и нетерпеливый человек должен бы был лопнуть с досады, ибо говорить со мною никто не хотел, а размышлять мне не дозволяли. Наконец лодка пристала к острову. Дюжина или две старух стояли у берега и как бы нарочно дожидались, чтоб взять меня в добычу; они подхватили меня, развязали и повели. Красавицы захохотали громко, сели в лодку и отвалили прочь. Я поглядывал, на них с приятностью, старухам сие не было угодно, что я узнал по косым их на меня взглядам. «Ты смешон, – сказала мне одна из них, на которой больше всех кожа сморщилась, – поскольку пренебрегаешь лучшими прелестями и устремляешь взоры на сих подлячек, которые так гадки, что должно быть человеку без вкуса, чтоб иметь терпение желать взглянуть на них». – «Если я осмелюсь спросить, – подхватил я, – где те лучшие прелести, о коих вы говорите? Я всегда готов менять хорошее на лучшее». «Когда вы, находясь между нас, не можете делать различия, то не стоит труда, чтоб вам доказывать», – сказала одна из старух с пренебрежением и толкала меня, чтоб я шел.
«Пожалуй, не сердись, сестрица, – проговорила другая, – люди, живущие за озером, имеют очень странный вкус: следует смеяться слепоте их. Мы, кажется, уже привыкли; очень часто видим мы пленников, и все они оказывают только почтение к нашим мнимым летам». – «К нашим летам! – вскричала одна с негодующей улыбкою. – Если бы эти бедняки ведали, чего требуют наши сердца, что бы подумали они, когда б узнали, кем пленяются и чем пренебрегают!» Слова эти возбудили мое любопытство, и я убеждал их меня в том удовлетворить и открыть, где я, кто они, что они со мною предпримут и не предназначена ли мне судьба того старика, которого секли розгами.
«Может быть еще хуже, – сказала одна старуха, – но не все можно объявлять, что известно: мы также не очень сведущи о предстоящем, и только в рассуждении молодых твоих лет и бодрого вида… Однако знай, что дозволено: ты находишься на острове, населенном одними женщинами. Здесь мужчины так редки, что всякий попавший в руки связавших тебя рассыльщиц под страхом смертною казни должен быть препровожден к нашей госпоже. Какова она, ты сам увидишь, ибо мы следуем к ней. Здесь все походит на очарование, например: мы кажемся тебе по виду прабабушками тех, кои нам тебя вручили, но таково действие некоторого порошка; госпожа наша натирает им всех своих подданных, которые попадаются в плен её с довольными прелестями, чтоб тем самым обращать нас в старух и самой блистать цветом молодости. Красавицы ж, тебя связавшие, не что иное, как заслуженные её старушки, и лет через семьдесят мы и сами будем натерты некоторою особой мазью, имеющею представлять нас в том образе, в коем, без сомнения, они вас обворожили; тогда получим мы свободу выезжать за озеро. Слабая вольность, когда уже природа требует уединения! Но какова ни есть такая вольность, однако оная обязывает ловить мужчин во угождение нашей госпоже. Сия нарочно располагает своим искусством, чтоб прелестный вид обвороженных старух принуждал вашу братию отдаваться без сопротивления. Они умеют пленять вас, не имея сами в этой игре участия, кроме как утешаться вашим замешательством. Напротив, мы, несчастные, возбуждаем в вас только отвращение, когда прикосновение к вам сжигает сердца наши, и с досадою принуждаемся вручать вас той, которую мы ненавидим. Она избирает из предводимых себе супруга, ибо видит, что время не медлит затем, что она еще не замужем. До сих пор еще не была она счастлива кому-нибудь понравиться, однако не теряет надежды и продолжает свои покушения. Молодые люди не находят удовольствия в поисках её благосклонности, а стариков не считает она достойными и для того отсылает их из острова, причем получают они на дорогу от мнимых молодых девиц розги. Впрочем, не старайся узнать, какой собственно этот остров и кто его госпожа: мы сами о том не ведаем, поскольку мы тут не рождаемся, а нас похищают или покупают из разных мест для услуг её посылаемые непригожие, обыкновенно окружающие её женщины». По окончании этого разговора достигли мы великолепного дома. Караул у него составляли женщины с длинными булавками. Нам дозволили вход, и меня повели чрез ряд комнат. Богатые уборы не привлекали моих взоров, они приуготовлены были к лучшему ожиданию. Поскольку я не очень доверял словам старух и думал, что госпожа столь прекрасных перевозчиц должна превосходить их прелестями. Мы вошли в зал, убранный картинами, изображающими счастливых любовников; все украшения, казалось, соединены были к тому, чтоб приуготовлять чувства к восхищению. Я не размышлял о судьбе моей и занимался только ожиданием. Пошли известить о моем прибытии, и вскоре потом одна стена залы, которую всю закрывал занавес, раздвинулась и представила глазам моим еще комнату. Я не мог разбирать блестящих в оной богатств; лучший предмет привлек мои взоры: женщина, или девица, невообразимой красоты предстала мне. Окружающие её служительницы дурнообразием своим составляли как бы тень, чтобы прелести её блистали совершеннейшим светом. «А, – думал я, будучи вне себя от радости, – теперь разумею я вас, почтенные старушки; по счастью, я не так легковерен, чтоб предубедиться вашею ненавистью к сей богине». Я не дождался, чтоб меня наставляли, каким образом приступить к началу, бежал и, повергшись на колено перед красавицей, говорил: «Кто б вы ни были, несравненная ль из смертных или божество, владычествующее в местах сих, я приношу вам в жертву мое обвороженное вами сердце». Хозяйка довольна была сим приветствием и не допустила меня далее оставаться в унизительном положении; она, подняв меня, посадила близ себя и, дав мне несколько пламенных поцелуев, сказала: «Незнакомый красавец! Не удивляйся, что я следую чувствованиям моим против обыкновения женщин, обитающих вне этого острова; я предаюсь тебе без околичностей, ибо ты мне кажешься того достойным. Ваши женщины делают то же, но с некоторыми обрядами; они имеют одни намерения, но стараются раздавать свои благосклонности за искания. Они тщатся учинить то милостью, для чего повсеминутно сами готовы стать рабынями; они умеют искусно мучить самих себя и обожателей своих взводить на крайний степень нетерпеливости. Что до меня, я удалена от всех притворств; хочешь ли ты быть моим мужем, и ныне ж счастливый брак соединит нас?» Я столь восхищен был сею искренностью, что не мог ей выразить удовольствия моего, как только схватив её в мои объятия. Не удивляйтесь, что я не располагал моею участью и слепо следовал представшему мне счастью: сидя с ласковою женщиною, не возможно руководствоваться разумом. Природа нарочно постаралась принять такую предосторожность, иначе, впрочем, мужчины много бы наделали хлопот её расположениям; однако происходит то, как предписано: женщины ласковы, а мужчины чувствительны. Я забыл обо всём и занят был одними желаниями. Я клялся ей, что не воображаю о лучшем счастье, как владеть ею, и наговорил ей всего того, что в таковых обстоятельствах обыкновенно говорят люди нашего пола. Но не распространяясь, скажу, что торжество началось: танцовщицы плясали, музыкальные инструменты гремели, певицы пели, и напитки развеселили всех. Настал час, в который ожидал я учиниться счастливейшим из смертных, и нас проводили в опочивальню. Мне весьма хотелось отдохнуть, но любезная моя просила меня, чтоб я помог ей раздеться. Нас было только двое, и я принял должность свою охотно; супруга моя, во-первых, сняла с головы своей накладку, за которою следовали прекрасные её вьющиеся на плечи локоны, и представили глазам моим голый и ясный шарик. Таковое преткновение моим ожиданиям много унесло пылкости в жарчайших моих желаниях. Плешивая красавица не должна скидывать с головы своей повязки или ожидать разборчивости в щекотливом вкусе своих почитателей. Между тем богиня моя приметила происходящее от сего в мыслях моих; она повязала голову платком, не сказав о том ни слова, и, употребив к успокоению моему несколько ласк, вынула у себя один глаз, несколько зубов и, сняв перчатку, осталась без левой руки по самую кисть. Я начал приходить в себя из моих любовных восторгов, но составная красавица не допустила меня употребить рассуждения: она попросила меня отвязать ей ногу. «Неужели у вас и ноги нет?» – сказал я в изумлении, ощупал и освободил её от ноги, вырезанной совершенным искусством из дерева. «Любезный Слотан! – отвечала она мне. – Женщинам позволено прибегать к разным средствам для утайки своих несовершенств; если б и ваши женщины не прибавляли кое-чего к дарованиям природы, то красавицы ваши никогда б не заставляли говорить о себе столь громко. Они призывают к тому все возможные художества и искусства: одни подкрепляют себя чрез химиков, портных и лекарей, а другие тончайшими способами наглости, лукавства и пронырливости. Поверь мне, что вы, мужчины, нередко