адовались о благополучии детей своих, которых считали погибшими, и с удовольствием позволили увенчать свои желания славным браком. Единое убеждение их было, чтоб не замедлили они утешить родителей своих свиданием. Но рок, располагающий участью людской, который равномерно подвергает определениям своим и монархов, отлагал ожидание их еще надолго. Приуготовления к сугубому браку и венчанию Тарбелса и Алзаны на царство были сделаны. Торжество началось; народ толпился вокруг великого храма, в котором любовники готовились принести клятвы о вечной верности, и восклицал на небо от чувств чистого усердия. Уже Тарбелс и Любана увенчаны были диадемою и вместе со Звениславом и Алзаною повторили пред алтарем клятвы, кои сердца их давно уже изрекли внутри душ своих. Торжественный крик воинов, соединенный со звуком биения в щиты, и музыкальных орудий, и простосердечным воплем радующейся черни, проводил новобрачных во дворец. Пиршество началось, усердные вельможи пили для очевидного благополучия дому царей ятвяжских, и счастливые супруги ожидали минуты, в кою начнут они жить новою жизнью. Но о суетность человеческих ожиданий! Мгновение, коего мы с восхищением ожидаем, нередко бывает то, в коем мы приемлем несносные удары в грудь нашу. О Звенислав! О Тарбелс! Какой гром стремится оглушить вас! Ах, если б вы ведали, что следует в ту минуту, когда вы готовитесь принять лучшие дарования неба, вы бы согласились умереть за несколько минут прежде, чтоб умереть в радости. Внезапно вьющаяся молния с ужасным треском пролетает мимо ушей торжествующих; потолок залы разверзается, и огненновидные облака расстилаются над головами изумленного общества возлежавших на пиршестве. Каждый видит гнев, трепещет и падает вниз лицом. Тарбелс заботится о своей Любане и, не в силах выразить своего смятения, сжимает только в объятиях свою дражайшую супругу. Один лишь неустрашимый Звенислав подает руку своей возлюбленной Алзане, а другую заносит, чтоб защитить её от ожидаемого с небес удара; Алзана для него всё на свете, и он довольно смел сражаться за нее со всею природою. «Алзана! – говорит он спокойным видом. – Я с тобою, и нам опасаться не должно». Она взирает на верх храмины и, вострепетав, падает в объятия своего супруга. Он устремляет взор в сторону, откуда поразил её ужас, и видит страшную богиню плодородия, окруженную бессмертным блеском, спустившуюся на облаке. «Познай, дерзкий Звенислав, раздраженную тобою Дидилию, – говорила богиня. – Ты – плод явного ко мне непочитания и осквернивший празднество мое своим зачатием. Я довольствовалась малым мщением – лишить твоих родителей воззрения на тебя до тридцатилетнего твоего возраста; но ты, дерзновенный, до сего времени хочешь вкусить благополучие; такого не будет: ты определен к трудам и опасностям и не увидишь долго твою Алзану… Что до тебя, Тарбелс, ты мне жалок, но и друг Звениславов должен принять участие в его наказании». Сказав это, бросила она густое облако, которое сокрыло в себя Алзану и Любану и сделалось невидимым. «Ах, жестокая богиня! – вскричал Звенислав. – Я ничем не оскорблял тебя, но я всему подвергаюсь; карай меня всем, кроме разлуки с моею возлюбленною». – «Уже определено, – отвечала ему удаляющаяся богиня. – Будь терпелив; дружество твое с Тарбелсом наградит урон сей, но я не запрещаю вам искать супруг ваших. Гнев богов умягчается великодушием и добродетельными подвигами». После сего все явление сокрылось, храмина стала по-прежнему, но наполненная жалостными воплями сетующих о похищении Любаны и Алзаны. Звени– слав со всем своим мужеством окаменел и не мог произнести ни одного слова; он глядел неподвижно на своего друга, который также на нем остановил свои взоры. «Дидилия! Ты дозволяешь искать нам наших возлюбленных супруг, – сказал наконец Звенислав, вздохнувши, – но ты их похитила, и можно ль смертному разрушить определение судеб богов?» – «Да, любезный друг, – говорил Тарбелс, отирая слезы, кои текли из глаз его, – мы пойдем искать их, нам сие повелено. Бесплодно ожидать нам отрады в одних сетованиях, когда, может быть, возлюбленные наши имеют нужду в нашей помощи. Кто знает, куда удалила их разгневанная богиня! Может быть, нечаянно найдем мы их там, где не ожидаем». – «Пойдем!» – отвечал Звенислав, обняв своего друга. Они шествовали из палат, и Тарбелс, только успев вручить правление Мирославу, а вельможам приказать ему повиноваться, сел на коня. Ом запретил за собою следовать усердным ятвягам, но не мог отказать своему Слотану, желающему жить и умереть с ним вместе. Звенислав дал волю Златокопыту избрать страну к пред– приятому странствованию, и оный обратился на северо-запад. Два друга и верный раб скоро ощутили себя за пределами Ятвягии; они взаимно старались подкреплять себя в несчастье, и шутливый нрав Слотана почасту разгонял мрачность их уныния. «Государи, – говорил он им некогда, когда они наиболее казались задумчивыми, – жизнь наша есть только сон, и тот из смертных счастливее, который может равнодушно грезить. Для чего не считаете вы благополучия, коего вы лишились, только сновидением, вообразите теперь, что вы проснулись.?Каль, что я не могу сообщить вам моего свойства: я не однажды бывал в подобных вам обстоятельствах, но всегда выпутывался из оных без затруднения. Например, я без всяких исканий учинился супругом прекрасной королевы очарованного острова; она обратилась в кобылью голову, и собаки проводили меня со своею музыкою с брачного ложа; но я не крушил себя, что её навеки утратил, и не учинил бы сего, если б у ней было и слишком тех членов, коих случай иметь ей не дозволил. Вскоре потом помирил я трех женихов, овладевши ценою их битвы, но скупая моя теща за малое уделение права её дочери определила мне сходственное наказание. Всего и всего я лишился, но на вас шлюсь: вздыхал ли я по-вашему? Витязям не должно дозволять сердцам своим таковой слабости; им должно следовать добродетели, насыщать природные побуждения как случится и не тужить о прелестях, в коих никогда не будет недостатка людям смелым. Ой, женщины, женщины! оы очень надобны, но всего лучше иметь с вами дело только в сновидении». Рассуждения сии произносил Слотан толь забавным видом, что богатыри не могли удержаться от смеха. Слотан пользовался сим успехом и наговорил им столько вздоров, что нельзя было им остаться углубленными в тоску свою.
Уже путь их приближал к княжеству Русскому; дни чрез два надеялись они вступить в славный в севере город Старый Славенск, как в середине одного густого леса напали на них разбойники. Витязи не устрашились оных множества и оборонялись мужественно, но не могли воспрепятствовать, чтоб толпящиеся злодеи их не раздвинули. Звенислав со Слотаном окружен был тридцатью человеками, а еще около двадцати напали на Тарбелса. Сей оборонялся как лев, но был схвачен и повлечен злодеями в лес. Звенислав сие видел, однако не мог подать ему ни малой помощи, ибо сам довольно имел труда отводить летящие в него со всех сторон удары; и хотя Слотан доказывал во всех случаях ревностную ему помощь, но они не так скоро побили или прогнали своих неприятелей, чтоб можно было поспешить к похищенному Тарбелсу. Они бросились в ту сторону, куда удалились с ним разбойники, но тщетно: страшная непогода обратила кончающийся день в мрачнейшую ночь. Вихри ревели из-под туч, прорывающихся громом и сильнейшим дождем. Перун соединялся к тому и ломал высокие дубы лесов, в коих они находились, делая каждый шаг опасным от раздробления валящихся дерев. «Боги! Я лишаюсь лучшего друга!» – кричал Звенислав и следовал в поиске по отсвечиванию молнии. Все было напрасно: он заехал в такую густину, что Златокопыт не мог далее идти, и, к вящей горести, разлучился от него Слотан.
Звенислав, принужденный остановиться, препроводил ночь в ужасном сетовании; опасность друга его не давала ему покою, и жалобы его уносимы были шумящим ветром, когда восходящее солнце разогнало тьму, и непогода перестала; оная равно как бы началась затем, чтоб разлучить чету людей, имеющих только в доверенности своей отраду своим несчастьям. Богатырь сел на коня своего и дал ему, по обыкновению, свободу идти, куда он желает, уповая, что он приведет его к Тарбелсу, но конь вывез его из лесу на дорогу к Старо– Славенску и шествовал оною. «Вижу, – вопиял Звенислав, – что небесам неугодно дозволить мне избавить моего друга… Ах, Тарбелс, что с тобою делается?» – повторял он неоднократно и, продолжая дорогу во весь тот день, остановился близ одного высокого холма, чтоб дать отдохновение утомленному коню своему. Златокопыт, получа свободу, не употреблял пищи, но, взошед на вершину холма, припал на передние ноги и, троекратно проржав, начал валяться. Звенислав не понимал, что сие значило, и получил желание взойти к нему. После чего Златокопыт обратился к своему корму, а Звениславу так холм сей полюбился, что он расположился спать на оном. В глубокую полночь он был пробужден колебанием холма; он вскрыл глаза и увидел пред собою стоящего богатыря необычного роста. Броня на нем светилась подобно свету вечерней зари. Изумленный Звенислав вскочил и, схватившись за меч свой, говорил: «Богатырь! Дружество или неприязнь приводит тебя?» – «Не опасайся, непобедимый владетель Златокопыта и Самосека, – отвечал ему тот. – Тень Тугорканова приветствует тебя. Отдай почесть могиле его, на которой ты стоишь». Звенислав поклонился привидению и, вырвав несколько волос из головы своей, привязал оные к копью своему и воткнул оное в холм. Тень оказала знаки своего признания и, приглася его сесть под деревом, вещала ему: «Я надеюсь, Звенислав, известны тебе мои приключения, но ты не ведаешь о коне и мече, которым владеть доставила тебе твоя неустрашимость; я расскажу тебе оные, и тем охотнее, что желаю предварить тебя о некоторых предосторожностях, кои необходимо тебе знать должно».
Повесть о коне Златокопыте и мече Самосеке
Когда я в жизни моей, по повелению старославенского князя Асана, послан был в Индию на помощь царю Ценувирану против короля Кащея, прозванного Бессмертным, тогда я, следуя, узнал об этом коне. Он обретался на острове Сарнедибе, под сохранением чародейством сделанного исполина, которым управляли дух Полифем и дочь морского царя по имени Асталия. Наслышавшись много о нем славного, возымел я непреодолимое желание овладеть этим скакуном. Я обратил путь мой к первому же морскому пристанищу, надеясь сесть там на корабль и, достигнув упомянутого острова, испытать моего счастья. Дорогою спрашивал я у многих, желая узнать обстоятельнее, но никто меня не мог в том удовольствовать, все мне сказывали, что это только выдуманные басни, что остров сей никем еще не открыт и никто не ведает, в котором он месте. Корабельщики отказывались меня везти, объявляя, что они не намерены странствовать по морям, в коих путь им неизвестен. Огорчась этим, ходил я близ пристани, находящейся в Зеленом море