идел, что она исчезла, и бесценный конь шел сам ко мне с покорностью. Я учинил ему обыкновенную богатырскую присягу, целуя конец меча моего, для чего снял я с головы моей шелом, и он при окончании присяги превратился в руках моих в огненную птицу и улетел из глаз моих. Я не ожидал, чтоб благодетель мой каббалист захотел меня оставить на пустом острове, и потому счел, что помощь оного уже для меня более не нужна; я прибег к моему Златокопыту. «Любезный конь! – говорил я, – Мне должно быть у индийского царя Ценувирана; можешь ли ты меня к нему доставить?» Златокопыт встряхнулся трижды, и я увидел, что на боках его оказались крылья. Тогда я вскочил на моего коня, который, как ветер, поднялся на воздух и перелетел море. Достигнув твердой земли, Златокопыт опустился с воздуха, спрятал свои крылья и быстрейшим бегом, менее чем в три часа, остановился у крыльца во дворце индийского царя.
Когда узнали, что я богатырь, присланный от российского монарха на помощь, тотчас меня приняли с великою честью и представили царю Ценувирану. Государь оказал мне многие знаки своей милости и наконец, призвав меня в кабинет свой, открыл причину непримиримой вражды своей против Кащея Бессмертного. «Подумай, любезный богатырь, – говорил он мне, – рассуди, какое для меня огорчение! Король, который не имеет у себя больше ста вооруженных слонов, троекратно поразил мои войска! Но причина войны самая основательнейшая; не подумай, чтоб какое-нибудь пристрастие вовлекло меня в неё. Поскольку Кащей всего лишь простой король, а я царь царей, то по законам требовал я от него белого слона, которых никто, кроме меня и наследников Индостанского престола, иметь не может. Я послал к нему грамоту, в которой не было написано ничего, кроме обыкновенных выражений и всей почести, каковую только царь царей может оказать столь маленькому владельцу; но Кащей прислал мне ответ, коим крайне оскорбил мое величество. Вот прочти сам грамоту мою и ответ его». Он подал мне, и я читал следующее.
«Ценувиран, царь царей, сильнейший на земли, повелитель света, великий владетель, вышнее величество, блистательнейший князь между великими, коего изречения суть слова божественные, на мановение коего ока все и всё повинуется, гнев которого есть как рёв львиный, а милость словно дождь на землю; из уст моих сыплются жемчуга и алмазы красноречия, и около главы моей сияет златое солнце, даннику нашему королю Кащею, который имеет счастье быть подножием ног наших, милость и благоволение. Уведомилось наше величество, что ты осмелился иметь белого слона, каковая дерзость влечет за собою совершенное истребление всего твоего рода; но мы, милосердуя, требуем только, чтоб ты упал к ногам нашим и представил слона, коего иметь тебе не должно. Дано от начала пресветлейшего рода нашего в лето 7200, месяца Белой Обезьяны в 43 день». На обороте надписан был ответ.
«Король Кащей Бессмертный царю Ценувирану. Я не хочу прописывать твоих титулов, ибо оные сверх того что займут нужное место бумаги, но и мне непонятны; а я не хочу того писать, чего не разумею и что удаляется от правды. Предки твои установили закон, о котором не спрашивались ни с кем, кроме своей гордости, и на который согласились те, которые боялись их притеснения, чтобы не держать у себя никакой редкости, какова есть, например, белый слон. Но я такой же охотник выезжать на редком слоне, как и Ценувиран; следственно, оный навсегда у меня останется. Что ж до угроз твоих, я мало оных опасаюсь и на деле, нежели на бумаге. Впрочем, я уповаю, что просижу свой век на моем престоле и никогда не был и не буду твоим подножием, как ты воображаешь. Я не пишу года, ибо не знаю, с которого времени создан первый человек, от коего мы со всеми наряду происходим».
Я пожал плечами, отдавая в душе лучшую справедливость королю Кащею, но Ценувиран, думая, что я изображаю тем негодование мое к дерзостным Кащеевым выражениям, и для того продолжал: «Как ни справедлива моя сторона, однако я проиграл три сражения и потерял два миллиона воинов и полторы тысячи слонов. Кащей имеет не больше ста тысяч ратников, но сам он при чрезвычайной силе не может быть поврежден, скольку он бессмертен. Я в великом унынии, и вся моя надежда осталась в тебе, дражайший богатырь, поскольку Кащей вступил уже в границы моего владения».
Признаюсь, что я имел великое отвращение вступаться за государя, начавшего столь несправедливую войну и погубившего два миллиона людей за отмщение одного себя; по подумай, как расположен человек, чтоб быть порываемым страстями. Слово «бессмертный» возбудило мое славолюбие и желание сразиться с ним и, может быть, победить, в мгновение ока истребило в душе моей все предрассудки истинны; я обещал погибнуть или привезти ему голову его противника. Себялюбие не дало мне ни на минуту одуматься, и я, следуя его побуждениям, приехал в войско Ценувирана. Нигде еще не видали столь многочисленного ополчения, ни столь богато вооруженных всадников, но последствия показали, что множество не может противиться храбрости, управляемой искусством и благоразумием. Войско Ценувирана было угнетено молвою о Кащеевом бессмертии; носился слух, что смерть его заперта в камне, лежащем на дне океана, что в оном есть утка и в утке яйцо, которым надлежит ударить Кащея в лоб. Уже многие усердные сыны отечества ныряли за этим камнем и погибелью живота своего доказали, что Кащей бессмертен. Я, с моей стороны, старался ободрить их, уверяя, что то – всего лишь выдуманные басни, кои сам Кащей в народе рассеял, чтобы устрашить их. Я посоветовал их начальникам учинить нападение густыми толпами, поставив впереди копейщиков, а стрельцов и пращников по сторонам, дабы тем превосходное число людей учинить всюду деятельным и чтобы толщина рядов не удобна была к опровержению от числа малого; но полководцы считали себе за бесчестье послушать иностранного богатыря и думали, что своими расположениями будут в состоянии уничтожить всю неприятельскую силу. Армии были уже в виду; а военачальники еще спорили за первенство; началось сражение; но они старались не о том, чтоб действовать общими силами, но чтобы обессилить крыло того, с коим имел междоусобие, а поскольку вражда была всем им общая, то неудивительно, что не успело сражение начаться, как Ценувирановы войска были опрокинуты и побежали. Кащей вознамерился на сей раз пролить целую реку человеческой крови; он поражал, как молния, и воины, ободряемые его примером, оставляли целые бугры тел по следам своим. Но посреди сей видимой уже победы я остановил Кащея; он сначала бросился на меня, как фурия, но тотчас увидел, что ему должно только защищаться. Воины его хотели окружить меня, но Златокопыт избавлял меня их нападения, побивая всех приближающихся своими копытами. Кащей восстенал, когда первый удар Самосеком вдребезги разрушил его зачарованную броню, которая единственно делала его непобедимым. Другой удар кончил запоединок, и голова Бессмертного Кащея, упавшая к ногам моим, доказала, что слух был ложный. Конь мой подхватил голову в зубы и подал мне. Я поскакал к бегущим Ценувирановым войскам, провозгласил победу и, показав им знак оной, принудил их остановиться. Кащеевы войска, напротив, лишась своего государя, потеряли свой жар, и хотя неприятели наступали на них отважно, но они отступили в таковом порядке, что расстроенные толпы не могли принудить их ни к одному лишнему шагу. Я, с моей стороны, не хотел испытать моего Самосека над столь храбрыми людьми и возвратился к Индийскому царю. Тот оказал мне множество почестей, предлагал мне целое королевство с тем, чтоб я остался в его услугах, но я не мог нарушить присяги моему государю и возвратился в родное отечество. Со мною было отправлено знатное посольство с бесцененными подарками, и милости ко мне князя Асана не имели пределов. Я служил ему ревностно и совершал чудеса мечом моим; я испытал, что он действительно может посекать целые войска. Но о подвигах моих известно из повестей, о коих, надеюсь, и вы слыхали. Теперь объявлю вам то, что я действительно умер с печали по утрате коня моего и Самосека. Всегда я содержал в памяти, сколь опасны для меня быть могут следствия любви, но не мог укрыться от красоты одной девицы, которая привела мне всё в забвение. Час, в который я стал счастлив, был для меня злополучнейшим: Баба Яга украла моего Златокопыта и меч Самосек. Я тосковал по них столько, что это стоило мне жизни.
Из этой повести видишь ты, Звенислав, что тебе должно наблюдать, если желаешь избегнуть моей участи. Впрочем, не заботься о твоем друге князе Тарбелсе: он вне опасности и следуй, куда призывает тебя слава. Я мог бы тебя предварить об имеющем с тобою случиться впредь, но как поскольку смертным полезно не проницать в будущее, то помни лишь то, что добродетель всегда приемлет воздаяние.
Привидение, сказав эти слова, стало невидимоым, а Звенислав предался успокоению на тот самом холме. Проснувшись, он к удовольствию своему увидел Слотана, который, сидя близ него, дожидался его пробуждения. «Что скажешь ты мне, дорогой Слотан? – было первое слово Звенислава. – Не был ли ты счастливее меня в поиске царя своего?» Слотан отвечал, что он равномерно не мог продолжать пути в рассуждении великой бури и непогоды, что он провел худую ночь под деревом и, наконец, по рассвете выбрался на большую дорогу, приведшую его к этому холму. Они заключили ехать в Старый Славенск и продолжать поиски свои чрез земли ливонов вендских, готов, кимвров и коданов[91].
В Старом Славенске осмотрели они всё, примечания достойное, как-то: великолепное капище Перуново, могилу славного чародея Волховца[92] и прочие редкости. Но так как выспрашивания их об особах, которых они искали, были бесплодны, к тому же их не останавливало никакое особенное приключение, то проехали они Ливонию и большую часть областей Готфских. Там услышали они великую славу о исполине Стеркатере, родом из хелзингов, и это вперило в нашего богатыря непреодолимую охоту отыскать его и с ним сразиться, или, что называется, отведать силы. Звенислав не прежде дал отдых коню своему, как найдя исполина в областях коданов (нынешней Дакии). Стеркатер обитал по большей части под открытым небом, и в рассуждении переменяемых им мест немалый труд был нашему богатырю его отыскать. Слотан был послан с объявлением вызова на ратоборство, и Звенислав тем горячее желал этого, что вспомнил о некогда слышанном нападении этого исполина на одного русского государя; отмстить хотя старинную обиду своего отечества было для него весьма приятно. Вызов был принят; Стеркатер назначил место и отпустил Слотана со следующими словами: «Скажи своему богатырю, что я не отвергаю предложения его, хотя оное для меня очень странно. За что хочет он сражаться с человеком, коего не видал во всю жизнь свою? Если только любочестие влечет его к тому, чтоб низложить Стеркатера, привыкшего к победам, то я жалею о сей его суетности: слава моя должна бы предостеречь его ввергать себя в опасность. Однако я за честь вменяю биться со столь смелым витязем».