Между тем труп птицы вдруг покрылся густым дымом, и из него увидели… возможно ли изобразить удивление и радость видевших? Они увидели представшего Тарбелса. Должно было иметь столько любви, как Любана, и столько дружеской нежности, сколько имели к нему Звенислав и Алзана, чтоб уразуметь чувства восхищенных душ всех вообще и порознь. Перо слабо для таковых объяснений, так же, как и слова; сердца лучше их изображают. Когда прошли восторги, все пожелали узнать, что случилось с Тарбелсом со времени разлуки его со Звениславом и каким образом стал он птицею. Все просили его о том, и он начал:
Дальнейшие приключения Тарбелса
– Когда в сражении с разбойниками был схвачен я ими и повезен в лес, злодеи эти не стали меня обезоруживать, что подало мне возможность сыскать время, в которое они оплошали, и, выхватив меч, изрубить тех, которые вели с обеих сторон за повода мою лошадь. Сражение возобновилось, но еще восемь разбойников пало от моих ударов, прочие же спаслись бегством. Я, не думая гнаться за ними, старался соединиться с моим другом, а особенно думая, что помощь моя ему нужна в неравном бою с отчаянными неприятелями, и для того поворотил в сторону, где ожидал найти большую дорогу. Но начавшаяся гроза сделала небо столь мрачным, что каждый шаг следовало удостоверить в безопасности, прежде чем ступить, и так я не мог поспешить. Вдруг громовый удар с ужасным блеском молнии раздробил впереди меня дерево, от коего часть, упав, ударила мою лошадь. Она, испугавшись этого, помчала меня во всю прыть; я старался удержать ее, но повода порвались, и я отчаялся в моем спасении. Осветившая окрестности молния представила погибель мою неизбежной, так как лошадь моя несла меня прямо в страшную пропасть, и я полетел туда. В это самое опасное мгновение подхвачен я был подоспевшею на крылатом медведе женщиной. Опомнившись, увидел я себя в великолепном доме, и эта женщина, весьма благовидной наружности, прилагала о мне старания. «Кто б вы ни были, – сказал я ей, – я обязан вам жизнью». Слова эти произвели в ней радость; она бросилась ко мне с объятиями и, оказав мне множество ласк, отвечала: «Любезный Тарбелс! Ты извинишь жесточайшую мою к тебе любовь, принудившую меня разлучить тебя с твоим другом. Знай же, что я волшебница, которая влюбилась в тебя в то время, когда ты со Звениславом начал обороняться от разбойников. Я, закрытая облаком, взирала на твою храбрость и, остановись от пути моего взирать на твои поступки, пленилась твоею красотою. Я помогала разбойникам схватить тебя и отвести в лес, чтоб там удобнее могла похитить тебя, поскольку страшное оружие друга твоего препятствовало мне совершить это в его присутствии. Когда уже ничто не мешало, я привела разбойников в оплошность, и ты оказал новый опыт своей отваги, чтобы совершенно победить мое сердце. Тогда я волшебством воздвигла бурю и гром; вам показалось, что лошадь ваша испугалась, что упала с вами в пропасть и что я подхватила вас, прилетев на крылатом звере; но все это было видение, а вы находились уже в моих объятиях». Окончав это, наговорила она мне тысячу нежностей и хотела целовать меня, но я оттолкнул её с презрением. «Не надеешься ли ты, проклятая ведьма, – сказал я с досадою, – воспользоваться своим чародейством? Ты никогда не привлечешь меня к мерзкому своему намерению. Если б ты была и сама богиня Лада, то и в таком случае я прежде бы умер, нежели изменил моей дражайшей супруге».
Неизвестно, правду ли говорил Тарбелс, но получил за это с дюжину пламенных поцелуев от своей Любаны и продолжал:
– Волшебница не огорчилась на мое чистосердечное признание и уверяла меня, что со временем я одумаюсь и воспользуюсь счастьем владеть ею, когда уже Любаны моей возвратить будет невозможно. Она наговорила мне множество хитростей, коими надеялась привлечь меня. Однако я всегда отвечал ей только презрением. Но скучно было бы пересказывать все её слова. Все средства истощены были ею без успеха: она прибегала к угрозам, мучила меня в скаредном заключении и наконец, видя, что меня поколебать невозможно, пришла в такую ярость, от коей я погибель мою считал неизбежною. Прелестное лицо её пропало, и я не видал уже ничего иного, кроме страшного лица старухи. Она велела мне избирать род животного, в которое я желаю быть. превращен «Это для того, – говорила она, – чтоб ты вечно не имел надежды владеть моею ненавистною соперницею, ибо хотя ты по смерти моей и можешь освободиться из неволи, но, оставшись в образе птицы или зверя, не будешь узнан Любаною. Ну, избирай!» – сказала она столь страшным голосом, что я чуть мог объявить, что желаю быть птицею. Тогда остановилась она на несколько мгновений, не решаясь, в какую птицу обратить меня. В страшную видом не дозволяло ей её сердце, поскольку оно хранило еще ко мне страсть, и потому по прочтении ею некоторых слов заклятия, получил я тот вид, в котором предстал вам. Я надеялся, что найду способ когда-нибудь улететь от нее, но ошибся. Волшебница заперла меня в железную клетку и каждый день, приходя кормить меня, твердила мне о любви. Иногда она, выходя из терпения, что я, не имея возможности отвечать ей словами, выказывал омерзение мое к ней, отворачивая от нее мои взоры, не давала мне есть. Однако, опять смягчась, довольствовала меня изящнейшими яствами, переменяла вид свой из красавицы в красавицу, причем я очень опасался, чтобы она не набрела на мысль принять на себя образ моей возлюбленной Любаны, который против воли моей, конечно бы, поверг меня во искушение. По счастью, ведьма о том не вздумала и вошла в смешнейшие глупости. Она то оборачивалась сама птицею, как видно думая, что я во образе этом лучше прельщусь себе подобною. Я вздумал подкреплять её дурачество, начав оказывать к ней ласки, в намерении, не удастся ли мне обмануть её и учинить бегство. Невозможно изобразить радости волшебницы при таком неожидаемом для неё обороте. Она отворила мою клетку, начала её вычищать и готовить себе особую в ней жердочку, на которой садиться, ибо она заключила окончить век свой со мною в клетке. Я же, лаская ее, вылез из клетки; страстная дура того не приметила, и, прежде нежели осмотрелась, я улетел уже далеко от её замка. Таким образом только нынче поутру освободился я из моей неволи. Вскоре увидел я волшебницу, гонящуюся за мною на своем крылатом медведе. Легко догадаться, что я усилил мой полет; со всем тем невозможно бы мне избегнуть от моей неприятельницы, если бы мне не показался Зла– токопыт. Сей бесценный конь как бы нарочно подоспел в мою оборону, и я, уповая, что и вы, любезный Звенислав, находитесь близ него, бросился к нему и сел на седло. Ведьма покусилась было сорвать меня с седла, но Златокопыт дал ей задними своими ногами толь исправный отпор, что разбил её и с крылатым её зверем вдребезги.
Оставшись в безопасности, изъявлял я криком и трепетанием крыл признание мое Златокопыту, а будучи утомлен, заснул я, сидя на седле крепким сном. Во сне представилась мне женщина в белом одеянии, и висящий чрез плечо её зодиак вразумил меня, что вижу я благодетельную волшебницу. «Тарбелс! – сказала она мне. – Я принесла тебе радостные вести. Ныне соединишься ты со своею возлюбленною Любаною и найдешь друга своего и сестру свою. Конец вашим бедствиям настал. Не заботься о средстве, каковым достигнуть тебе до места, где любезные тебе особы теперь находятся: Златокопыт привезет тебя туда. Что ж до возвращения твоего прежнего образа, это не в моей силе. Однако, если ты найдешь в себе столько мужества, чтоб разрубить себя об меч Звениславов, то избавление твое от очарования заключено в силе божественного Самосека. Боги не оставят наградить испытанное твое постоянство, с каковым ты защищался чрез столько лет от нападения хитрой ведьмы. А поскольку небо только для того и разлучило тебя с твоею супругою, чтоб лета зрелого возраста учинили тебя способным познать цену брака и предохранить тебя от ветрености, коей в нраве твоем были неприметные корни, то ожидай теперь только благополучных дней». Волшебница, сказав это, стала невидимой, а я, проснувшись, увидел, что Златокопыт несет меня на себе к вам. Прочее вам известно, и какую силу действия оказал надо мною Самосек.
Тарбелс закончил свое повествование, и приветствия возобновились, а особенно Любана не знала меры в нежных благодарностях, чем бы заплатить за верность к себе своего возлюбленного; она вместо слов осыпала его поцелуями. Звенислав рассказал ему о своих приключениях то, что нами уже было описано в прежних листах. Они вознамерились следовать в Ятвягию и готовы уже были прибегнуть с просьбою о конях к Златокопыту, как вдруг увидели выходящих из рощи мужчину и женщину, которые, казалось, прогуливались на приятном вечернем воздухе. Те, взглянув на них со своей стороны, побежали к ним без памяти и в то же мгновение познали в них Слотана с Бряцаною. «Боги! – кричал первый. – Государи! Я нахожу вас неожидаемо… Как!., близ самой ятвяжской столицы, когда я считал вас на краю света!» Все обнимали его наперехват и все спрашивали: не впрямь ли мы в Ятвягии? Слотан уверял их, что он за час только вышел из столичного города прогуляться со своею женою. Он начал было препоручать в милость своих государей жену свою, как, сказав несколько слов, остановился и, прерывая, произнес только: «Самое время поспать!» Упал на траву и захрапел весьма спокойно. Сон подействовал на всех равно, все задремали и заснули крепко, нимало не медля, кроме одного Звенислава, который, удивляясь и зевая, повалился близ своей Алзаны после всех.
Какое пробуждение! Звенислав, Тарбелс и Слотан очнулись все вдруг. Они увидели себя совсем в другом месте, и сколько робость их разобрать дозволяла, то узнали, что спали в прекрасном саду. Но можно ли изобразить их ужас, когда они не нашли своих супруг? Безмолвные и понуренные их взгляды изобразили яснее слов горе сердец их. Кажется, не смели они спросить друг друга, чтоб не удостовериться в своем несчастье. Напоследок Звенислав, бросаясь в объятия к своему другу возопил: «Ах, Тарбелс, мы их опять лишились!» Тот отвечал ему только вздохами и, прижимая к груди своей, проливал слезы. Слотан, который совершенно полюбил жену свою, увидел стоящего близ себя Златокопыта, стал пред ним на колени и просил уведомить его, где делися его государи и Бряцана. В таковом он находился смятении! Звенислав готов был жаловаться на Дидилию, что она его не перестает еще гнать, а Тарбелс думал, что он все счастье свое видел только во сне, и осматривался, не покрывают ли его вновь птичьи перья. «Постойте, – вскричал Слотан, вскочив, – эта старушка нас уведомит», но в мгновение ока он изумился и стал неподвижен, сказав: «Это богиня!» Приближающаяся рассмеялась, и Звенислав, оглянувшись, увидел волшебницу Добраду. «О моя родительница! – возопил Звенислав, ибо так называл её всегда. – В какой несчастный час ты меня навещаешь! Должно ли, чтоб радость видеть тебя чрез столько времени затмевалась моею горестью: я вновь лишился моей Алзаны!» – «В этот час тебе исполнилось тридцать лет», – сказала волшебница с улыбкою и, обняв его, подавала руки ему и Тарбелсу. «Пойдем вкусить совершеннейшую радость», – говорила она, ведя их к огромным палатам. «А я, – кричал Слотан, – участник ли этой радости? Если я не равен с моими государями, то жена моя по крайней мере мне столько ж мила, как и другому». – «Конечно, конечно, – отвечала Добрада, – кто разделял с государем своим несчастья и всегда был ему верен, тот не должен лишиться жены своей и имеет право быть участником их радости». Слотан приободрился и, восприяв свой веселый дух, подал руку Златокопыту, который и не отказался дозволить ввести себя в зал, где он и остался, а Слотан последовал за прочими в спальню.