К неописуемой радости Звенислава, друга его и Слотана, увидели они Алзану, Любану и Бряцану, спокойно опочивающих в креслах. Любовники не удерживались бы, чтоб не броситься к своим дражайшим, если б Добрада не запретила им эьл и не приказала сесть по местам в ожидании пробуждения хозяина. «Да кто он?» – спрашивали у ней шепотом. «Очень скоро узнаете», – отвечала волшебница. Молчание продолжалось до тех пор, как Слотан чихнул весьма крепко и тем нарушил сон жены своей, которая, увидев себя в незнакомом месте, вскричала: «Что за чудо!.. Где я?» – и тем разбудила Алзану и Любану. Те не меньше удивились, очнувшись вместо поля в преогромной и богато убранной комнате. Они бросились к своим любовникам и задали им множество вопросов, но Звенислав и Тарбелс не могли их в том удоволетворить, ибо не знали, где они и как очутились в этом месте. Шум, происшедший от сих вопросов, прервал сон хозяев. Громобой отдернул занавес у своей постели и изумился, видя столько незнакомых людей в своей спальне. Долго он не мог выговорить ни одного слова и довольствовался тем, что протирал глаза свои, коим не верил совсем, и чтоб удостовериться, не спит ли он. Однако, узнав Добраду, поспешил надеть свой халат и, вскочив с постели, просил у ней извинения, что встречает её в таковом беспорядке. «Между друзьями таковые оговорки излишни, – отвечала волшебница. – Я прибыла к вам с моими приятелями отпраздновать день рождения вашего сына, которому ныне исполнилось тридцать лет». – «Как! Ныне праздник Дидилии? – вскричал Громобой. – Милана, Милана! – кликал он свою супругу. – Ты заспалась! Ныне праздник богини плодородия, пора ей приносить жертву о благополучии нашего сына». Милана, по счастью, была в спальном платье, почему, вскоре оправясь, встала с постели и, увидев Добраду, с великою радостью бросилась к ней в объятья. «Ах, великодушная волшебница! – говорила она. – Я видела столь приятный сон, что не могу по сих пор от радости опомниться. Мне казалось, что богиня Дидилия повелела вам отдать мне моего Звенислава, и я получила его из рук ваших». – «Звенислава?» – вскричал богатырь наш, вострепетав. «Так, Звенислава, – подхватила волшебница и, обратясь к Милане, заговорила – Божественные сны никогда не обманывают. Любезный мой питомец! Ты в доме своих родителей, познай их и вкуси в сей день радость, которую я тебе обещала». Она не докончила еще слов своих, как Звенислав был заключен в объятиях своих родителей и проливал с ними слезы радости. «Сей прекрасный богатырь – сын мой?» – кричал Громобой, всхлипывая и отирая слезы. «Всего еще не довольно, – сказала волшебница, – прибавь к прекрасному богатырю славного и непобедимого, ибо сей Звенислав есть тот самый, коего подвигам удивлялся ты в имени дворянина Заолешанина. Он наполнил свет своею храбростью и обязал заслугами своими российского монарха». – «Я это почти чувствовал, дражайшая Добрада, – отвечал Громобой, обнимая своего сына, – мое сердце билось, когда я читал ведомости, и я желал быть сам в тех местах, где процветала кровь моя. Но повторите мне случаи эти, расскажите повесть моего любезного Звенислава!»
Тогда Добрада рассказала все то, что читатель знает уже, с начала воспитания Звенислава до его возвращения в свой дом. Когда повесть дошла до Алзаны и родители её супруга узнали в ней свою невестку, приветствия и объятия возобновились. Тарбелс и Любана участвовали во этом, и радость еще умножилась благодаря соединению стольких родственников. После этого Добрада уведомила Звенислава о его знатном происхождении, чтоб уравнять его с происхождением его супруги, хотя Алзана любила только одного Звенислава и не имела интереса к его родословию.
«Таким образом, – продолжала волшебница, – вы, дорогой мой Звенислав, достигли венца ваших желаний. Небо возвещает вам благополучное последствия дней ваших; я слагаю с себя мое о вас попечение, ибо вам не будет уже нужна моя помощь, которую я не упускала оказывать вам во всех опасных случаях ваших приключений. Я невидимо следовала вашим путям и через свои влияния предохраняла вас от отчаяния в несчастьях. Вы следовали моим попечениям и заслужили милость богов, укрепившись в добродетели. Держитесь же её всегда и почитайте промысел небес, которые, невзирая на свою благость, порой подвергают нас бедствиям, дабы мы очищались от пороков. Вы, дражайший Тарбелс, со своею Любаною великодушием своим также заслужили награждение, как я объявляла уже вам в сновидении. Простите мне маленькую шутку, которую я вчера с вами сыграла; я хотела сделать свидание моего Звенислава с родителями приятным сюрпризом. И для того вчера, когда вы готовы были вступить в Ятвяжскую столицу, напустила я на вас сон, к котором перенесла вас всех в этот дом и на несколько минут разлучила с вашими любезными, чтоб за это награждены вы были окончанием ваших браков в этом доме… Любезный Громобой, надеюсь, пригласит меня на эту свадьбу».
Громобой не мог ничего выговорить от восторга, а только бил в ладоши и отдал приказ к свадебным приуготовлениям.
«Что до тебя надлежит, Слотан, – говорила Добрада, – то сия маленькая разлука с твоею женою была учинена, чтоб попугать тебя немножко и уверить твою Бряцану, что ты уже не заслужишь больше быть лошадью». – «Покорный слуга, госпожа волшебница! – отвечал он. – Гораздо легче отделаться, став лошадью, от Бряцаны, которую я не любил, нежели расстаться человеком с женою милою». – «По крайней мере ты узнал, каково потерять теперь её сердце, – продолжала Добрада. – Приступим теперь к нашей радости, – обратилась она к Громобою, – и она не остановится торжеством, если не замедлят с прибытием родители Тарбелса и Алзаны, за которыми я послала нарочных».
Любовники почувствовали было некоторую тайную досаду от таковой отсрочки, из-за того что путь из страны обров был довольно длинен, чтоб поморить их с недождания. Но в самое то мгновение увидели волшебницу, растворяющую окна и приемлющую под руки князя Котагеда и княгиню Селту, которых принесло к ним волшебное облако. Волшебница предварила их о всем, и так они готовые вступили умножать восхищение. Они обнимали детей своих, коих видеть навсегда было отчаялись. Благодарность к волшебнице была общая, и торжество началось. Старики подгуляли и хвастали в хмелю, что они могут еще по богатырю подарить свету, однако вскоре заснули в своих креслах. Слотан вместо своей комнаты зашел к Златокопыту, и сказывают, что пил с оным конем храбро на прощанье, поскольку едва только Звенислав учинился счастливейшим из смертных, Златокопыт и Самосек были взяты на небо и учинены в вечное напоминание созвездиями, а на тех ли местах они ныне, о том ведают звездочёты. Звенислав утешился об этом уроне в объятиях возлюбленной Алзаны, с которою прожил до глубочайшей старости и имел детей, прославившихся храбростью и добродетелями. Князь Котагед предлагал ему престол Обрский, но он не хотел расставаться со своими родителями. Почему этот престарелый государь с супругою своею согласился остаться в прекрасных окрестностях Клязмских. Он уступил корону одному добродетельнейшему из своих родственников, а тот присылал ему ежегодную дань на содержание. Князь Владимир одарил своего любезного богатыря множеством волостей и драгоценностей. Дети Звенислава ему верно служили и не уронили славы отца своего. Впрочем, всевластное время повергло в неизвестность их подвиги.
Тарбелс с Любаной царствовали в Ятвягии. Добрада подарила им ковер-самолет, на котором в несколько минут поспевали они посещать своих родственников, что происходило еженедельно. Об этом ковре повествуют, что он оказал россиянам великие заслуги, отправляя нужнейшие почты, но жадный татарский хан Батый, получив оный, проглотил его.
Мирослав навсегда остался другом своим государям; он правил государством с таким искусством и беспристрастием, что чрез много веков говорили в пример: «После Мирослава нет Мирослава».
Слотан до смерти своей был любим Тарбелсом и Любаной. Он звался первым полководцем в Ятвягии, но никогда не надевал оружия, ибо распоряжения Мирослава произвели то, что мечи заржавели, а сохи заблистали. Он любил жену свою, и она жалела всегда, что он некогда был скотиною.
Добрада, отпраздновав, одарила новобрачных некоторыми полезными свойствами, между коими терпение было не последнее. Она скрылась в облаках, и с того времени нигде уже о ней не слыхали.
Приключения Просвета
Не пропустят по обыкновению вопросить: а кто такой был этот Просвет? В чем любопытным нельзя более удовлетворить, кроме догадок о его имени, что был он человек разумный. Он родился, равно как и прочие, от отца и матери, если и пил, то всякий день, или как случалось. Неизвестно, простой ли был он дворянин или с прибавлениями, ибо никто не помнит в каком колене происходил он от Адама, вот он и не хвастал своей родословной; следовательно не известно, кому ближе он был по родству – Симу, Хаму или Иафету. Просвещенный свет уволит меня от дальнейших вопросов о подобных мелочах, которые производит только подлое воображение, и чего в нынешнем веке стерегутся. Между тем довольно будет, если мы позволим нашему Просвету иметь хороший заработок и богатые годовые доходы, которые он умел бы себе и ближним своим употребить в пользу.
В молодости своей учился он всем наукам, приличным его состоянию; имел от того хорошее понятие обо всех вещах, а посещение им чужестранных государств, обхождение с разумными людьми, привели его в удобность представлять вельможу или полководца; однако он, по возвращении в отечество, предпочел тишину уединения шуму светской жизни. Несколько лет довольствовался он чтением различных книг, а особенно путешествий по суше и морю, и догадывался, что господа географы долгое время искусно лгали. Так препровождал он свое время, и забыл, что ему, как последнему в своем роде, надлежало постараться о продолжении своего поколения, хотя природа не лишила его никаких к тому способностей; склонность человеческая к переменам владела им равномерно, и подвергала его всем тем слабостям, какие имеют пожилые молодцы.
Некоторые красавицы иногда производили трепет в его сердце; но поскольку лучшее время уже было пропущено, то сам он не доверял себе, чтоб кровь его способна была к пыланию, и все, старавшиеся его прельстить, увидели работу свою тщетною. Наконец вздумалось Просвету, прежде нежели свет его по обыкновению оставит, избегать самому обхождению с людьми. Едиными товарищами его сделались соловьи и чижики, коих держал он в своей спальне. Общество их казалось ему безопасным, и труд кормить их не очень тяжек, так что не допускал он к тому никого кроме себя; и это приобрело ему такую симпатию у этих птичек, что те, как только отпирал он у клеток их дверцы, летали к нему на руку, и опять по повелению его возвращались в клетки.