мя. Просьбы их состояли: одного, который был сыном подъячего, ободравшего целых десять уездов по достижении в секретарство, в том, чтоб доставить ему место, которое было назначено одному заслуженному дворянину, не имеющему пропитания; а другого, который был отставной воевода, отрешенный за грабительские взятки, чтоб определить его к выгодному месту с повышением чина. Любимец обещал то и другое; просители вышли, а он начал писать бумаги, которые надлежало поутру подать вельможе к подписанию. Я с удивлением усмотрел, что он заготовил определения на точном основании обещания своего просителям, и не понимал, каким образом доведет он вельможу к подписанию оных. Это принудило меня остаться ночевать под кровлею сего здания, надлежащего человеку, столь полезному для отечества. Я не мог заснуть от странного вопля веществ, из которых сделаны были палаты, например: кирпичи говорили: «Мы сделаны на средства разорённого дворянина, у коего безвинно отняли деревни по справедливой его тяжбе с богатым соседом, сумевшим щедро одарить нашего хозяина»; кровля кричала: «Я происхожу из Государевых денег, которые подарил здешнему хозяину укравший их казнохранитель, и поделивший с ним третью часть, чтобы следствие над вором окончилось к повышению его чином»; подобно ему отзывались потолочины, жестяные жёлобы для дождя и проч.: «Мы собраны с купцов, коим одним дано право торговать, и морить с голоду свою же братию; мы произошли из проданных слитков серебра, которые привозил на опыт содержатель медных заводов, нашедший у себя хорошие серебряные руды, и когда их было привезено довольно, то на опыте нашлось, что руда невыходная, и для освобождения государства от прибыли нескольких сот тысяч заводчику было позволено быть свободным от налогов»…
Я проснулся очень рано, и думал, что долго буду принужден дожидаться, пока любимец выедет к своему вельможе; однако увидел его с бумагами под мышкою садящегося в колесницу. Я полетел за ним вслед, и по входе его в палаты насилу мог сыскать по множестве ту комнату, где обретался вельможа. Тот уже встал, и любимец его тотчас войдя, начал доносить о состоянии его любовниц, с коими виделся ввечеру. Разговор этот развеселил вельможу, и принудил поскорей одеваться, чтобы самому посетить некоторых. Между тем любимец подал бумаги; вельможа спросил, о чем они, и когда любимец уведомил его подробно о содержании, коего в бумагах не было, то тот подписывал их торопливо; а любимец не мешкал подписанныя хватать для посыпания песком, и класть себе в карманы. Если ж вельможа начинал какую-либо бумагу просматривать, любимец умело препятствовал ему в том, начиная разговор о прекрасной девке, которая идет на содержание; или о собаке, отличившейся на последней садке; или о бегуне, который выдался в прошедшую пятницу пред славным рысаком. Таковым образом бумаги все были подписаны нечитаны. – Я удивлялся этому чрезвычайно, и думал: «О вельможи! Вам весьма должно остерегаться в выборе своих любимцев; чрез них вы со всею своею верностью к отечеству можете быть замараны неожидаемо; хитрые люди умеют пользоваться человеческими пристрастиями, и свои преступления учинить вашими». В этих размышлениях добрался я сюда, и радуюсь, ежели мое повествование позабавило любезного моего хозяина».
Просвет поблагодарил чижа за вести и дал ему свежего корму. В сию минуту увидел он своего соловья, влетевшего с диким товарищем своего рода. Они сели на клетку, и между тем как дикарь начал уплетать приготовленный корм, соловей стал рассказывать: «Я опять был в том же месте, где обитает Зимена; погода во всю ночь была прекрасная. В покрытой садовой дорожке увидел я вдали идущих двух человек, и перелетая с дерева на дерево, приблизился к ним. Это была Зимена со своею старушкою. Разговор, который вела последняя, как я ожидал, касался Остана. Зимена крепко противилась продать любовь свою столь дешево; она возражала, что благопристойность запрещает девице скоропостижно предаваться намерениям своего любовника; гораздо лучше откладывать сколько возможно далее, и дать ему истощить всю терпеливость свою и старание. «Известно, что молодые господа в своих собраниях имеют обыкновенными предметами осмеяния легковерность невинных женщин, и забавляются на счёт малейших наших слабостей, – продолжала Зимена. – Я хотя в особе Остановой, насколько он мне известен, не могу ничего опорочить, но надлежит еще решить вопрос, понравится ли он моему родителю? Также и то, что намерение его жениться на мне согласно ли с расположениями моей фамилии? Это предоставляется на определение тех, которые много лет прожив в свете, могут иметь в таковых вещах лучшие сведения и прозорливость. Главнейшее, что предлагает мне здравый рассудок, чтоб из обхождения с Останом могла я прежде всяких обязательств испытать его нрав и узнать, согласен ли с ним мой. Сами вы, сударыня, – говорила она старухе, – должны оправдать мое заключение, что в противном случае должна буду я все то же самой себе приписать, если несчастливым случаем утрачу временное мое благополучие. Великая отвага – слепо стремиться к счастью, когда на пути твоем всюду представляются злополучия. Рассудите хорошенько, что я вам через это даю уразуметь: я еще очень молода и годы мои не принуждают меня к столь поспешному замужеству.
Старуха выслушала все слова девушки, и когда обе они присели на дерновую софу, постаралась она опровергнуть возражения молодой девицы следующим образом: «Вы благоразумно заключаете, дорогая Зимена, когда желаете испытать намерения Остана вместе с его нравом, и сравнить его со своим собственным. Для этого вздумала я доставить вам способ, который будет основан на следующем: во-первых, ни мало не открывать о том вашему родителю; а потом увидеться с Останом тайно в пристойном месте, и этот сад может к тому быть наиболее приспособлен; ибо Остан может входить сюда через потайные дверцы. Поскольку меня никто не сможет брать под подозрение, то мы с вами будем здесь прогуливаться до тех пор, пока Остан не прибудет, и тогда, если присутствие мое помешает, я смогу удалиться. Я знаю, что Остан с радостью согласится на это предложение, и никто вашим разговорам не воспрепятствует; а мои глаза будут устремляться на все стороны, чтоб никто к вам нечаянно не приблизился. Вам следует знать, что все родители имеют обыкновение, проведав о ранних склонностях детей своих и выгоднейшие браки (чтоб не платить приданого) чернить ужаснейшими пятнами. Они говорят, что в женихе не достает того, или сего, и хотя бы он был добродетельнейший человек, всегда найдут чем его опорочить. Женщина, одаренная великою душою, не должна взирать на такие ничего не значущие вещи; я скажу о себе: если б я привязалась к советам моих родителей, то я по сих пор не бывала бы за мужем, или сидела бы в монастыре, в коем за меньшие деньги, нежели приданое, можно бы купить мне место. Однако я никогда не раскаивалась в моем замужестве: приятные случаи в продолжении моего супружества загладили все неудовольствия, так что я без чувствительности по сих пор не могу вспомнить о моем муже. Если б я была еще в прежних моих молодых летах, и Остан удостоил бы меня своею любовью, я клянусь вам, что ни минуты бы не мешкая, употребила бы её себе в пользу. Однако ж, моя красавица, приятный наш разговор, занявший не малую часть ночи, чуть не заставил меня забыть возложенную на меня поверенность; вот опять письмо от Остана. Я со своей стороны прошу принять его благосклонно, и осчастливить меня тем, чтоб я могла принести ему на него ответ… Не угодно ли вам возвратиться в обыкновенную нашу комнату, и там прочесть письмо.» – После чего обе они и оставили сад и поспешили в палаты. В них увидел я загоревшиеся свечи, и поскольку я уже имел терпение вслушиваться в их разговоры, то захотел узнать и последние итоги их. На этот случай прилетел я опять на окошко, и заметил, что Зимена читала письма такого содержания:
«Я не нахожу удобных слов к изображению моего восхищения, в кое беспрестанно повергает меня счастье первого моего письма, принятого в прекраснейшие ваши руки, и льщусь приятною надеждою, что позволено мне будет принести за это чувствительнейшее признание. Словесное приказание ваше, прелестнейшая Зимена, через госпожу ** превышает мои ожидания, и делает меня благополучнейшим из смертных. Не поразите меня, если только для забавы подвергли вы сердце мое предаться в вашу неволю; самый гроб едва ли истребит чистейший мой к вам пламень. Ах! Если б мог я изустно сказать, что уже не может быть ничьим, кроме вашего, Остан.»
По прочтении этого письма Зимена рассмеялась. «Что мне делать? – сказала она, обратясь к старухе. – Я вижу, что Остан прицепился ко мне крепко; не должно ли мне будет укорять себя легкомыслием. Если я к нему отпишу ответ?… Но он будет иметь право обвинять меня в невежливости, ежели я останусь в молчании.» Старуха, ничего иного не желавшая, как отнести письмо от Зимены, советовала ей написать так, чтоб письмо не заключало в себе дальней откровенности, ни легкомыслия, но могло бы быть сочтено проистекающим от истинной любви, и сопровождалось бы благопристойностью. Зимена поощрена была предаться побуждениям своей склонности, и начала писать. Старуха молчала, и я дождался, пока тишина закончилась чтением ответа, который как мне помнится, был следующий:
«Государь мой!
Не смейтесь видя в руках своих письмо от невинной женщины, которая склонность вашу к себе со удовольствием внимает, и имеет надежду сказать вам изустно, что почтение её к вам нелицемерно.»
Письмо запечатали, и старуха взяла на себя обязанность его доставить в надлежащее место. Она не мешкала пожелать Зимене спокойной ночи, и на будущий вечер постараться о потайных дверцах. Зимена удалилась; огонь загасили, после чего и мне надлежало постараться о возвращении моем сюда. Однако я опять сбился с дороги, и вынужден заночевать в можжевельнике. Поутру я встретился с моим товарищем, диким соловьем; который согласился меня посетить и помог мне отыскать надлежащий путь.
Просвет слушал эту повесть с особенным удовольствием, и попотчивал соловья всем, что было у него для него лучшего. Между тем дикий соловей, сидевший до сих пор смирно, перестал быть праздным, и начал рассказывать о таковом приключении, за которое Просвет не пожалел бы заплатить, впрочем, хорошею ценою.