ла притом третьего в свидетели, как матушка моя ни старалась содержать меня в строгости. Я не щадила моего проворства предохранить себя от её подозрений.»
Остан, имеющий к этой невинной девице законные и честные намерения, сколь ни воспламеняла его страсть к ней, никогда не думал во зло употребить это обстоятельство: он просил госпожу **, чтоб она не лишала его своего присутствия в том рассуждении, что она, как посредница его счастья у Зимены, может быть свидетельницей всех тайных его с нею условий. Однако ж старуха, не веря словам любовника, хотела оставить их на свободе, и выходила в двери. Но едва она их отворила, как к крайнему её ужасу представился ей за ними раздраженный родитель с несколькими вооружёнными слугами, который подслушивал все бывшие у них разговоры.
Сперва схватили эту старуху, и с обнаженными мечами бросились в комнату; они шли молча к Остану, и потребовали отдать им его шпагу. Зимена от ужаса упала без чувств на пол с колен своего любовника; но была подхвачена вооруженными слугами и положена на софу. Отец её, который от ярости не мог произнести ни одного слова, вздохнул наконец, и с сверкающими огнём глазами говорил Остану: «Время, в каковое нахожу я вас у моей дочери должно подтвердить все имеющиеся мом подозрения. Мне открылись ваши происки, кои произвели вы чрез сию старую тварь… чтоб нанести дому моему неизгладимое пятно… Разве знатность моего рода показалась вам столь маловажна, чтобы предпринимать такие дерзости? Праведный гнев мой мог употребить всевозможнейшия лютости к своему отмщению… ты в моей власти… вознамерься сей час умереть» – «Умереть, – сказал Остан с непонятным равнодушием, – я этого не ожидал; но никогда не устрашусь окончить дни мои невинно; никогда я не вооружался на честь вашему дому, к которому я всегда питал великое почтение. Только законные намерения привели меня сюда: я не хотел требовать от вас вашей дочери в супружество, не узнав расположения ко мне её сердца. Но род мой, достаток, и чувства дозволяют мне ласкать себя вашим согласием, которого не преминул бы я требовать удостоверясь уже, что его одобряет несравненная Зимена. Впрочем, я, конечно, в вашей воле, но против правил справедливости вы не можете лишить меня жизни.» – Такая твердость духа привела в замешательство раздражённого старика: он остановился в некой нерешимости, и после приказал Остана связать. Двое из служителей учинили это, связав толстой веревкой его руки и ноги, и положили на пол.
Дошло дело до надзирательницы, дожидающейся в трепете конца своего. «Какими глазами смотришь ты на меня. старая ведьма, – сказал отец Зимены, – кипя от гнева? Надлежало ли тебе доверенность мою к себе злоупотребить до таковой подлости, и невинную дочь мою по незрелым её летам вовлечь в сети, из коих ей выпутаться невозможно?… Ты почувствуешь законный мой гнев, и сей же час кончишь беспутную жизнь свою: готовься умереть; я оставляю тебе на выбор, быть ли в куски изрубленной, или выпить стакан заслуженного тобою напитка.» – хотя старуха повергалась к ногам его, хотя омывала их слезами, прося о пощаде; причем на одну себя слагала всю вину, и уверяла о невинности его дочери и честных намерениях Остана; но всё было бесплодно. Неумолимый старик принуждал её избирать смерть, и она взяла стакан с ядом, чтоб между тем, как оный воздействует, иметь время принести богам последнее покаяние. Она выпила яд до капли, отворотила лице свое к стене, и умоляла Богов удовлетвориться её несчастною кончиною, и забыть чрез то всё, чем она их оскорбила. Слова её были толь разительны, что сердце мое растаяло от жалости, (продолжал соловей) и я видел, как тело её через несколько минут вздулось, и с крайним страданием изгнало из себя всё жизненные силы. Старик мало этим трогаясь, и приказал её вынести и зарыть в заблаговременно для того приготовленную яму.
Тогда обратился он к связанному Остану. «Видите, государь мой, я не шучу в моих делах; теперь мщение мое относится до вас, и вам нельзя отпереться, что тайные свидания ваши с моею дочерью меня оскорбили. Какие б ни были ваши намерения, но честь дома моего пострадала, и хотя о честных ваших обращениях виновница стыда моего подтвердила при самой своей смерти, но всё это не избавит вас от наказания. Я изменю только определение о вашей смерти; но вы на всю свою жизнь останетесь в заключении.» После этого он приказал своим людям подвезти закрытую коляску, положить во неё связанного Остана, отвезти его в крепкий свой замок и посадить его в темницу под неусыпную стражу.
Зимена между тем пришла в себя от своих обмороков, но так ослабла, что не могла стоять на ногах. Она пала наконец к ногам отца своего, обнимала их, хотя при попытке говорить опять лишалась чувств, так что в последний раз казалось, что красавица эта никогда не получит дыхания. Вооруженные люди поднимали её, проливая слезы. Старик также был всем этим тронут, и желал свою горячо любимую им дочь возвратить к жизни. Напоследок, когда уже все старания явились безуспешны, Зимена открыла глаза свои, и увидела себя в объятиях смягчившегося своего родителя, который с нежностью прощал проступок её молодости. Он обнадеживал, что на будущее предохранит её от подобных искушений её невинности, и не вверит никому под надзор, кроме собственных глаз своих. Потом был призван лекарь, который пустил ей кровь, и крепительными средствами привел её в состояние последовать за своим отцом. Я с своей стороны, – сказал соловей, – был настолько поражен этим происшествием, что зарекся летать в высокие палаты. – «Ты говоришь основательно, друг мой, – отвечал Просвет; – все ужасное встречается там чаще, нежели на кладбищах привидения. Я удивляюсь, что гнев этого вельможи удовольствовался только смертью одной старухи; часто к погашению этого предшествуют измены престолу, отечеству, и собственной своей крови. Словом, гнев знатного человека не так легко укрощается, как простолюдина, и тайные пути его распространения порою действуют по японскому праву на весь род несчастного их оскорбителя.» При этих последних словах его вошла Хитрана в лучшем своем наряде, причём вошла так тихо, что этого бы не приметили, если бы постельная Просветова собачонка лаем своим этого не открыла. Хотя Просвет был весьма растроган жалостным повествованием своего соловья, но веселый нрав Хитраны, заметившей его замешательство, скоро привел его в бодрость. Она не позабыла напомнить ему об условии застать нечаянно господина Пустомошнина в его замке. Просвет ни мало не думал отсрочивать, и готовый учинить мщение, кое незадолго до того осуждал в отце Зимены, (ибо человеческая природа не далеко отходит от своего кореня) сел со своею жертвою в колесницу, и направил шествие, чтоб дружески обмануть целую пару людей.
Они нашли Пустомошнина в пристойном наряде. Приборы, занятые им у Просвета, придавали пленяющий вид ветхим его лагунам. Хозяин встретил гостей с великою радостью, изъяснялся, что ему весьма чувствительна такая неожиданно оказанная честь его замку, и засуетился о разных угощениях, прося простить беспорядок неожиданности визита. Однако все шло в наилучшем устройстве: напитки подавали в серебре и золоте; заедки поставили на лучшем китайском фарфоре. Хитрана не могла не быть обманута, и удовольствие являлось в её оживленных взорах. Просвет совершенно играл своё лицо: начав с похвалы достоинствам хозяина, он довел речь к таковым обстоятельствам, что тот открылся своей гостье о возбужденной ею в нём страсти, и о законных своих намерениях. Хитрана сначала упорствовала, но притворство не надолго удержало её в этом равновесии. Желание возвысить себя в достоинство дворянской супруги, внешний вид её любовника, и все занятое им у Просвета богатство, мало-помалу склоняли сердце её в пользу господина Пустомошнина.
Просвет едва мог удержать себя от смеха, видя как искусно Пустомошнин находил случаи показывать своей богине занятую у него денежную казну. Он ища ножик, вынимал осыпанные бриллиантами готовальни, или будто в суетах выкладывал кошельки, набитые золотом: но этими мнимыми ошибками совершенно покорил сердце Хитраны. Просвет возвратился домой, получив от нее согласие на брак, которого она, впрочем, нетерпеливо желала.
Через несколько дней он велел пригласить к себе Пустомошнина и Хитрану, которые к удивлению своему нашли готовых дьяка и жреца: первого к сочинению брачного договора, а последнего к благословению их ложа. Все совершилось, и услужливый Просвет все свадебные издержки взял на себя; появились лучшие столовые приборы, изысканные яства, дорогие вина; было довольное число возлежащих, и с общею радостью Пустомошнин заснул в объятиях дражайшей своей Хитраны. Может быть, впрочем, он и не спал, и сочинитель заключил о противном только по догадкам; ибо Пустомошнин и за свадебным столом ел и пил исправно; но точно узнать о том невозможно, потому что по обычаю молодых оставили одних, и никто не желал мешать им своим присутствием.
Между тем Просвет не вовсе доверял тишине, слышимой в брачной спальне: он заботился о данных на время деньгах и вещах своих, чтоб те за обман его не были под благоприятным предлогом удержаны. Итак в свадебную ночь через проворных служителей возвратил он всё своё добро в дом свой; и тем избавил совесть свою от мучений, а Пустомошнина от искушения. Таковым образом древний Пустомошнинский дворянский замок, по исчезновении чужого убранства, стал похож на ветхую пустую башню, в котором, кроме заплесневевших росписей и шатающегося крыльца, ничего найти было невозможно.
Наконец взошло солнце, но лучи его встретили новобрачных не в том восторге, в каковом прошел для них вчерашний вечер. Молодой супруг видели очень рано прохаживающимся в саду Просвета, взирающим на небо и ломающим собственные пальцы. В другом положении находилась новобрачная: неприметно было ни черты её веселого вида, и робость уменьшила в нём прелести. Просвет понимал причину, нарушившую спокойствие золотых свадебных часов; но хотел лучше удостовериться, и поздравив своего приятеля с доброю ночью, спрашивал, как она была им проведена. Чистосердечный Пустомошнин не мог ничего таить от своего благодетеля. «Со мною произошло точно то же, – сказал он вздохнув, – как с волком, который, мечтаая поймать привязанную на приманку птицу, падает в приготовленную ему пропасть.» Хитрана вслушалась, и война грозила разрушением всему предприятию Просветову; но советы и подарки его в том воспрепятствовали. Мир был заключен, и новобрачные возвратились в дворянский замок. Досада Хитраны была неописуемая, когда она увидела себя владетельницей пустых стен в хижине, готовой обрушиться при первом благоприятном ветре. Пустомошнин это смятение надеялся употребить в свою пользу, и бросился обыскивать оба сундука своей супруги; но не нашел в них ничего, кроме нескольких связок бумаги и фиглярских вещиц. Он не меньше Просвета удостоверился, что жена его была истинная волшебница; ибо она всё своё имение носила с собою в своей волшебной палочке. Обман и проворство были единственным ремеслом этой бродяги; но любовные дела требовали больших расходов, нежели она могла приобретать другими трудами. «О ты проклятая красота, – возопил обманувшийся супруг, – ты повергла меня в новое бедствие; я никому, кроме самого себя, не могу приписать своего несчастья. О Просвет: ты поступил со мною бесчеловечно, ты п