ух кривые пальцы, стала точно таковою, на которую обращают взоры стыдливые красавицы, чтоб после, возвышая их полегоньку, дойти до глаз, и неприметно высмотреть всё, что нужно высмотреть… – Таковое-то превращение воспоследовало от счастия благополучному Брагину, и дозволило ему обыкновенное право, коим пользуются его любимцы, то есть желать, и видеть желаемому исполнение. Но Брагин не желал еще ничего; он лишь любовался своим перерождением, рассматривая себя в тихом токе речки, стоя на её берегу.
Вдруг стук кареты пресек его удовольствие: разряженная в прах девица, и притом прекрасная и молодая, вышла к берегу. Она снимала с себя бриллианты, и отбрасывала их прочь с досадою. Карета её уехала, и не осталось никого, кто бы мог быть свидетелям её жалобам, которые начала она немедленно. «О жестокий красавец, – сказала она вздохнув. – Неужели ты не нашел во мне ничего, способного воспламенить тебя? Весь свет ищет моей благосклонности, а твое каменное сердце нечувствительно. Ни один монарх не презирал еще ласковых моих взоров, а ты равнодушен в то время, когда я теснейшим союзом хочу с тобою соединиться. О варвар, неблагодарный к моим одолжениям! ты гонишь меня из света; я не могу жить после такового пренебрежения. Прозрачныя струи будут снисходительнее тебя; они сокроют в себе и мою слабость, и мою несчастную любовь.» – Сказав это, красавица приготовилась броситься в воду.
Брагин, которого любовь не могла еще до тех пор упрекать, чтоб был он под её властью, почувствовал всё её действие при первом же взгляде на несчастную красавицу. Прелести её наполнили все его чувства, и каждый её отчаянный вздох был ударом в его душу. Он бросился к ней опрометью, и удержал за платье её, готовую уже погрузиться в воды речки. Красавица упала в обморок (то ли от представления о близкой смерти, или, может быть, только притворилась, чтоб не отстать ни в чём от своего пола, который всегда прибегает к такому средству, бывая наедине с пригожим человеком, чтоб с благопристойностью привлечь его к тем прикосновениям, которых нельзя избегнуть при подаче помощи. Новый Адонис положил красавицу к себе на колени, ослабил ей шнуровку, и прилагая всевозможные старания к приведению её в чувство, узнал, что он сам не будет жив, если она не опомнится. – «Ах, божественное творение!» – вскричал он, осыпая поцелуями её руку, и прижав её к груди своей. – «Ах бессмертные прелести! кто может взирать на вас, и… какой варвар, какой обитатель ледовитых гор мог привести тебя в такое состояние? О! Если бы только я удостоился одного твоего нежного взора, вся жизнь моя была посвящена была бы любви моей… Я не говорю обожать тебя; ибо я женился бы на тебе… – Женился бы на мне, – вскричала открыв глаза красавица! – для чего ж ты, неблагодарный, медлил? для чего доводил ты меня до отчаяния?» – «Государыня моя! Я не видал вас никогда.» – «Никогда, неблагодарный? Так ты не знаешь богиню счастья, которая учинила тебя наилучшим мужчиною и требователем всех сокровищ света?» – «О, богиня! я виноват; но я исправлюсь» вопиял Брагин, и целовал её руки; счастье ему не препятствовало. Где пылает пламень взаимной любви, там желания оживляются, там им не препятствуют. Счастье согласилось сочетаться браком с благополучным г-ном Брагиным, и тому ничего не оставало большего, как торжествовать. Происходить всему этому надлежало, конечно, не у речки, хотя, впрочем, счастье ловить позволено во всяком месте. Богиня подала руку своему любовнику, и они вскочили и помчались резвее ветра в царствие счастья.
Брагин чувствовал, что он летит, и неизвестно каким образом; но он, занятый воображением о своем благоденствии, не помышлял ни о чем, кроме достижения, и безопасность свою вверил счастью. Но вот им представился дворец, горящий потешными огнями, звук разных музыкальных инструментов, тысяча певиц и танцовщиков встретили их у ворот. Брагин видел, что судьи приказа, в коем он некогда находился, и на коих ранее не смел взирать без трепета, были тут только привратниками и кланялись ему в землю. Двери в покоях отворяли вельможи; духи и волшебницы готовились прислуживать при столе, наполненном вместо яств блюдами с коронами, с разными перевязками, с червонными и бумажками, на коих написаны были все употребимые в свете титулы.
Когда новобрачные сели за стол, со всех четырех сторон двери растворились, и в залу вошло множество людей, кои по данному от богини знаку заняли свободные стулья. Гости эти были различного вида: одни представляли совершенных героев, другие – лиц добродетельных и набожных; но большая часть казались наглыми забияками. С блюд раздавала сама богиня, зажмурясь; от чего произошло то, что добродетельным достались одни только бумажки; мало героев получили с первых блюд; забияки же расхватали всё, что к ним было близко, а набожные удовольствовались деньгами. Вскоре потом между гостями началась драка; смелые зачали срывать друг с друга шапки, и толкать со стульев; герои их унимали. Но всё бы не помогло, если б богиня не приказала подать напитка, называемого «забвение себя». Слуги-волшебницы начали его подносить, и выпившие получали дремоту. Брагин считал это действием хмеля; не сомневался в остроте пойла, и не мог утерпеть, чтоб не попросить стаканчик; но ему было отказано. «Не спешите, – сказала ему на ухо одна волшебница; – вам ныне не должно дремать; кажется вы и так целый век спали.» – «Как ты можешь мне отказывать? – вскричал Брагин с досадою. – Знаешь ли ты, старая ведьма, кто я?» – «Очень хорошо, – отвечала волшебница; – Вы – супруг счастья.» – «Не сердись, душенька, – сказала ему богиня; – волшебница тебя предостерегает. Если б ты выпил хоть каплю, ты бы забыл, что ныне наш брак. Теперь оставим мы гостей… ты можешь совершенно пользоваться твоим счастием, – примолвила она, застыдившись; – но это требует старания. Я побегу, ты достигай меня, и если поймаешь меня, тогда…» – Богиня не докончила; она вскочила из за-стола и побежала как заяц. Брагин пустился вослед за нею, достигал, и, выбившись из сил, упал, задохнувшись. – «Не убился ли ты, красавец?», – вскричала богиня, подходя к нему. Брагин не мог выговорить ни слова; она бросилась к нему и начала его целовать. – «А! теперь ты уже не вырвешься; я поймал мое счастие!» – сказал он, схватив её в объятия, и прижав к груди своей…
– Что за чёрт тут валяется? – закричал один из дозорных к человеку, лежащему в грязи, и схватившему за ногу свинью.
Это был почтенный супруг Счастья, жалости достойный Брагин, который накануне вечером, возвращаясь из кабака, упал в лужу и почивал бы преспокойно в ней до света, если бы свинья по обонянию своему не добралась к нему и не досталась ему в объятия, тронув губы его своим рылом.
Из этого видно, что Счастье не всем дозволяет ловить себя наяву, многие видят его только во сне, хотя впрочем существенность оного на свете сём во многом зависит от воображения.
– Кроме сего в шестой части ничего нет.
Часть седьмая
Приключения Любимира и Гремиславы
Приятный весенний воздух уже пробудил к жизни растения, изнуренные жестокостью зимы в северной части Европы. Природа, одетая прелестной зеленью и пестротой прекрасных цветов, показала мир в его первобытном состоянии и самый лучший день привлекал людей искать вне города той услады, которую в это время приносят не художества рук, но красоты, разукрашенные самой природой.
Маркиз Клоранд, один из тех, кому шум и городская жизнь наскучить не могут, пожелал быть в числе зрителей, восхищающихся приманчивой простотой природы. Лучи уклоняющегося к западу солнца скользили на остатках вод растаявшего снега; ветерок, вырвавшись из объятия нежной Флоры, пролетал, играя листочками деревьев и трав; возбужденный после полуденного покоя соловей воспевал уже любовь свою, и громкий его голос, продираясь сквозь сучки кустов, разливался по лесам, когда Клоранд в одиночестве прохаживался в роще. Уединение, время и место привели его в ту приятную задумчивость, в которой мысли, успокаивая сердце, рассеянно летают, и не прицепляясь ни к чему, остаются в нерешимости. Эта сладкая нечувствительность провожала его в лесную чащу. Покосившийся пень, поддерживающий опершегося на него в глубокой печали человека, попался ему на самой дороге; но взор Клоранда едва ли мог, остановясь на нем, разогнать воображение и пробудить чувства. Он видит перед собою бледное лицо, изображающее стесненное состояние души; грызущее сердце горе, пробивающееся тяжкими вздохами наружу, и соединяя с собою смущенные взоры, рассыпала на чертах лица этого человека отчаяние. Но в потемневших чертах его память Клоранда находит нечто знакомое; он останавливается и принуждает глаза свои открыть истину; пробегает в мыслях прошедшее время, и узнает в несчастном своего друга Любимира, которого случай разлучил с ним на долгое время. Радость и приятное удивление объемлют его сердце, дружба получает свою силу, и с распростертыми объятиями он произносит:
– Ах Любимир!.. дражайший мой друг! Ты ли это?.. Не ошибаются ли глаза мои?.. Возможно ль! нет, это ты; сердце мое меня в том уверяет.
Несчастный очнулся, и с робостью обратив смутный взор, между удивлением и нерешительностью останавливает взгляд на лице Клоранда. Взволнованная этой встречей кровь в нем мало-помалу успокаивается, сердце, придя в покой, разгоняет смущение, а память без ошибки являет обнимающего его друга Клоранда.
– Любезный друг, – воскликнул он обняв его в ответ. – Клоранд!.. дражайший мой Клоранд!..
Но тут радость Любимира отяготила его, и он не может ничего более изъяснить, как прижав друга ещё крепче к своей груди.
Первые стремления проходят и оставив в сердцах место удовольствию, дают чувствам свободу. Любимир пресекает молчание.
– Какое нежиданное счастье, – говорит он, – дозволяет мне еще раз в жизни обнять любимого Клоранда? Любезный друг! Присутствие твое возвращает мне часть потерянной мною жизни. Тот, который делил со мною счастье и напасти, неужели отречется возложить на свою душу часть удручающего меня бремени?