Вдруг решился я собрать весь мой разум, чтоб изъяснить как можно приятнее мои к ней чувства; но едва смог понять, что я больше был смятен, чтобы быть к тому способен. Однако я опомнился, и представил себе роль Селадона, для ученика в волоките слишком искусно. Она сделала мне честь вызвать меня танцевать, потом в контрданс и мы устали. Я не упустил случая сыскать для неё стул в таком месте, где бы мог говорить открытей. Она села, речи наши были искренни, и кончились тем, что мы узнали о взаимной нашей любви. Признаюсь тебе, сказала она, что я не буду спокойна, если ты не постараешься доставить мне ежедневное с собою свидание; a cиe не может быть иначе, чем в доме моей тетки, у которой я живу, и которая, весьма редко выезжая, всегда оставляет меня с собою. Пристрастие её к картам… Кстати, не играете ли вы в ломбер? – Несколько. – Довольно! пули две три сыграно, и вы ей знакомы. Имя игрока – свободный билет для входа в дом госпожи Клеваны. Постарайтесь, и помните, что медлительность огорчит ту, у коей вы похитили сердце. Прощайте! я запрещаю вам говоришь со мною где бы то ни было, кроме нашего дома, и хочу видеть, столько ли вам нужно это свиданье, насколько трогают изъяснения ваши тех, коим вы себя открываете.
Она ушла, и я от радости был вне себя от счастья. Не скрою, она пленила меня до крайности, и, конечно, я бы любил её страстно; сердце мое всегда было нежно и справедливо, если б его не испортили советы развращенных друзей. Лета несовершенные и Орант были причиною моих пороков. Орант, сей искренней приятель мне, был худ для добродетели; обмануть красавицу он почитал за щегольство, а не за преступление. Он был первый тогда, кто попался мне навстречу. «Ну что,» – сказал он. – «Видел ли ты свою богиню? говорил ли?»
– Ах любезный Орант, я говорил! я счастлив: меня любят… Hет меня благополучнее. Потом я пересказал ему весь разговор мой с Кларисою.
«Ты счастлив, – сказал мне Орант, – но очень влюбчив; я желал бы, чтоб ты для любви был меньше искренен. Страсть твоя велика и слова словно наполнены жаром. Ты влюбляешься по дедовски; ты хочешь, чтоб любовь занимала все твои чувства: каких ты ждешь утех из того? Ныне уже нет тех странствующих рыцарей, которые охотно подвергались всем несчастьям, чтоб быть нелицемерными рабами истинной любви. Нежный пол открыл нынешнему свету, сколь великое дурачество сохнуть от любви, когда она может быть удовлетворяема без лишних околичностей. Оставь, мой друг, странные предрассудки; следуй нравам обыкновения: люби видом, а не сердцем; легче притвориться, нежели чувствовать. Когда ты хочешь привязаться к одной Кларисе, ты будешь невольником: тебе, желая угодить ей, должно, всё в свете позабыв, жить только для неё, и быть всегда с нею. Всегдашнее свидание делает привычку, привычка родит привязанность, а из того выходит – самая слепая любовь. Берегись этого: как скоро влюблен непритворно, то ты – самый несчастный человек. Малейшая от красавицы холодность – для тебя огорчение, отлучка – страдание; а иногда случится невинно показаться неверным, тогда-то ты узнаешь какой тоски стоит любовная привязанность. Я всегда был счастлив, и на сердце моем нет ни одной ранки; оно никогда не мешалось в любовные изъяснения. Меня любят, и думают, что я самый нежнейший и верный любовник. Анетта и Сильвия побьются об заклад, что каждая из них без изъятия, владеют всею моею склонностью и сердцем; но тебе известно, много ли он выигрывает. Вот как должно ныне обращаться – следуй мне, и ты будешь счастлив и без мучения, а с страстною любовью не у всякой красавицы найдешь внимание: иная скажет: «Жаль мне этого мальчика; он мил, но он неотвязчив; он залюбит до смерти». Понимаешь ли ты меня?.. Здесь такое место, где нельзя входить в подробности. Орант ушел; и я не знаю, согласен ли я на тот час был с его мнением. Следствие покажет, что оно было для меня нотою, по которой я играл несравненно.
Велика ли, или нет, была страсть моя, но я желал в то же мгновение сыскать случай познакомиться с госпожою Клеваной. Случайность привела ко мне одного знакомого мне из профессоров карточных игр. «Не знаешь ли ты, спросил я у госпожи Клевану? – Эту старую жареную шпадиль[99], – отвечал он, – которая три четверти жизни своей провела за зеленым сукном? очень коротко. Какая тебе в ней нужда? – Ах государь мой, – сказал я, – вы меня обяжете, если познакомите с ней в её доме. – Это не так уж трудно, – подхватил игрок; сей же вечер, когда тебе угодно». – Он обрадовал меня совершенно; мы поехали, и нашли госпожу Клевану в великой скуке, затем что игроков у ней не было. Представьте в мыслях сухопарую; высокую и чернокожую женщину, лет шестидесяти, весьма похожую на кухарку Плутонова штата, которая, сидя за столиком, перемешивает карты; таков будет её подлинник. Проводник мой представил меня ей как можно лучше. Это ломберист, сказал он, который предпочел утехам театра разделить нынешний вечер с госпожою Клеваною. Нельзя изъяснить, какой веселый взор, провождаемый великою учтивостью, был мне за это приветствием. Обменявшись любезностями, мы сели за ломбер, и я, стараясь склонять выигрыш в пользу хозяйки, думаю, не случайно подавал ей хорошие о себе мысли. Пуля[100] подходила к концу, когда Клариса возвратилась из маскарада. Она удивилась, найдя меня так скоро в своем доме. Под видом простой учтивости в глазах её видна была благодарность, означающая, что она моим поступком довольна. Я со своей стороны употребил всю силу притворства, чтоб скрыть движения моей страсти, и не показаться ей знакомым. Это моя племянница, сказала Клевана; а я был жив не меньше, чтобы, поднявшись, не поцеловать у неё руку. Клариса заплатила мне за это поцелуем в щеку; это был первый раз, когда прекрасные её губы меня коснулись. Не знаю, что стало со мной тогда, и что я ощущал; я хотел бы весь быть одной только щекой, чтоб навечно остаться на её устах. Игра окончилась в пользу хозяйки; она оставляла нас у себя ужинать, но проводник мой, имея надобность быть в других местах, оставил меня.
Между ужина и после мы с Кларисою оставались одни достаточно времени, чтобы я мог докончить начало изъяснения моей страсти. Разговор наш был откровеннее и наполнен нежности. Мы расстались, воспламенившись ещё сильнее, и положив видеться как можно чаще. С тех пор почти всякой день бывал я у госпожи Клеваны. Кошелек мой хотя и чувствовал действие шпадили; но любовь убыток этот делала весьма сносным; владение сердцем Кларисы казалось мне дороже всех сокровищ. Я сам любил до слепоты и в ответ был любим до безумия. Время, случай и привычка столь нас соединили, что я ни о чем не помышлял, кроме моей возлюбленной. Клариса была столь ко мне привязана; сколько не оставалось желать. Мы были вольны, потому что в доме её принимали меня не как нового знакомого; но желания мои ограничивались робостью. Кто любит чистосердечно, тот окружается неким родом застенчивости; одни невинные вольности были действиями движения, происходящего от силы, нам неизвестной.
Однажды, когда госпожа Клевана должна была ехать в гости, и пробыть там целый день, Кларисе захотелось сказаться больною.
Я о том знал, они расстались, и я пришел. Представьте себе красавицу, разбросанную в постели, в легком спальном платье, которое, показывая полускрытые прелести, делает их еще совершеннее – какое тут зрелище может быть отраднее глазам влюбленного? Это был я, не ощущавший в ceбе бытия. Есть ли что на свете, кроме вида, столь привлекательного, я ни мало не помышлял. Подхожу, трепеща от восторга, беру нежную руку ее, подношу её к устам моим. Между тем сердце мое порывается, биением своим выскочить из груди моей и упасть к ногам своей обладательницы. Клариса обращает ко мне взоры, полные нежности; беспорядочные слова с обеих сторон являют больше страсти, чем в действительности. Она осыпает меня поцелуями, она сжимает меня в руках своих. Клариса была невинна, я был молод, имел желания; я становлюсь живее, всё пламя моего сердца переходит во уста мои; я прилепляю их к губам ее. Она робеет, хочет бежать, но любовь её останавливает, и глаза её наполняются томностию. Дерзость моя становится стремительнее, воздыхания наши смешиваются; она смущается, лишается чувств… Напоследок мы приходим в себя; я вижу прекрасное её лицо, орошённое слезами; я оробел. – Но эти слезы не всегда бывают следствием раскаяния; она успокоилась, нежность её возвратилась, и следующие три месяца был я благополучнейшим из всех любовников.
О, красавицы! бойтесь полагаться на слова, потворствующие вашему самолюбию. Вы желаете побед, вы ищете пленять сердца, вы достойны того, победы ваши действительны, ласки вам приятны; но в этих речах, являющих самую истину, кажущих душу раскрытую, различайте яд. Различайте свойство трофеев ваших по опыту, а не по одним стремлениям невинности; раскаяние часто бывает следствием неосторожности. Не все мужчины искренни: первый, который являет вам свою слабость, стыд своего непостоянства… Увы! я раскаиваюсь; что поздно сердце мое обратилось к добродетели? Я играл с невинностью, играл любовью; но и любовь играет мною ныне, пленив меня до крайности, отворив во мне рану неисцелимую, и предав всем мучениям несчастной любви. О Клариса! я тебя обманул, забыл, оставил; однако теперь ты отмщена. Может быть, ты уже успокоилась, но я теперь ни спокоен, ни счастлив во веки не буду.
Свидания наши продолжались, и наконец я в тех же прелестях, кои меня некогда восхищали, в любви, занимавшей все мои чувства, в той самой Кларисе не находил уже ничего привлекательного. Нежность её была мне в тягость, ласки скучны, и если не оставил её совсем, то только ради того, что не имел ещё другой любовницы. Орант, этот развратитель моего сердца попался мне кстати; он, распросив о моих обстоятельствах, пожелал видеть мою любовницу; я привёз его к Клеване. Он увидел Кларису, и ею пленился. «Насколько сильно ты к ней привязан», – спросил он у меня. – «Совсем ничего», – отвечал я. – «Вот, сколь много может просвещение, – продолжал он. – Ты владеешь лучшими нравами вкуса. Ты можешь и мне её уступить? – Охотно. – И взять мою Анету? – С радостью. – Ты человек несравненный». Потом Орант едва не задушил меня в объятиях. Мы условились как обмануть наших любовниц. Я должен был сказать Кларисе, что полученный приказ отзывает меня к полку; а Орант должен был дать мне письмо к Анете, что за неверность, им примеченную, он её оставляет. Назначен был день произвести в действие этот размен. Между тем я старался видаться с Анетою, и показать ей себя влюбленным. Может быть, она движения мои и примечала, но не хотела быть неверною. Орант в это время был довольно счастлив войти в милость у Клеваны: ломбер и мои одобрения сделали его близким ей приятелем. Потом настал час расставания моего с Кларисой; с смущенным видом, выказывая жестокое отчаяние, уведомил я её о нашей разлуке. Горе моё никогда не было столь существительным, ни слезы проливались с таким изобилием, как у Кларисы. После многих печальных речей, после уверения в вечной верности, мы поцеловал