ак судебные инстанции, соответствовало традиции, но, тем не менее, не способствовало надежности. Неопределенность отношений предоставляла достаточно возможностей для того, чтобы создавать себе преимущества путем «поминок» — скрытой формы взяток. В своем манифесте по случаю коронации царь Борис пообещал справедливое отношение ко всем подданным. Само собой напрашивалось «противоядие» — контроль за органами управления, но призывы сообщать о нарушениях создали и простор для доносов. Разумные попытки не давали гарантии получения соответствующих результатов; инерция привычного была так же сильна, как и скепсис по отношению к предписываемым нововведениям.
Критической оставалась и нехватка денег в государственной казне; было поручено доставить из-за границы благородный металл для чеканки монет. Налоги уплачивались большей частью продуктами, которые нужно было продавать на рынке. Естественно, напрашивалась мысль о развитии городов, как очагов торговли. Жителей городов можно было объединить в особую группу налогоплательщиков, которые больше не зависели от указаний различных органов управления. В этом контексте видны политико-экономические замыслы, которые позднее, в Уложении 1694 г., приобрели силу всеобщего закона (см. главу «Алексей Михайлович»). Развитию городов должны были послужить и иностранные ремесленники и инженеры: часть специалистов, насильственно переселенных из Ливонии в Москву во времена Ивана Грозного, осталась в столице и после того, как им разрешено было возвратиться на родину. Вновь прибывшие, среди них врачи и военные, находили восприимчивую общину. Одновременно с усилиями по вербовке иностранцев английским и любекским купцам давались обязательства предоставить широкие возможности для торговли во многих местах; вероятно, при этом предполагалось активизировать через них и политические связи. Московские партнеры по переговорам, как правило, рассматривали иностранных купцов и как представителей их правительств.
Царю Борису было известно, что даже в высоких административных инстанциях знания о политической и экономической обстановке за рубежом были ограниченными. Хотя в Кремле аккуратно записывали доступную информацию, но собственные взгляды отсутствовали. Можно предположить, что в высших московских кругах уверенность в собственной исключительности приводила к самодостаточности, кроме того, иерархи православной церкви постоянно предостерегали от пагубного влияния из-за границы. Посылая 18 показавшихся ему способными юношей для обучения в Англию и немецкие земли, царь, очевидно, преследовал этим не только цели образования в узком смысле, но и подготовку будущих слуг государства с более широким кругозором. Ожидания не оправдались — ни один из государственных стипендиатов не вернулся в Московию.
Хотя укрепление зарубежных связей и было целесообразным, но у некоторых современников оно вызывало сомнения, а в церковных кругах даже опасения. Кто мог гарантировать, что встреча с иностранцами и всем иностранным не превратится в заразную болезнь, угрожающую традиции? Сомнения питало и то, что царь распорядился о проверке прав монастырей на владения землями; это, очевидно, преследовало цель поиска и мобилизации резервов земли для наделения ею (и крестьянской рабочей силой) царских служилых людей.
Трудности конфессионального порядка существенно сказались и на попытках найти возможность для подобающего брака дочери Годунова Ксении. Густав, сын шведского короля Юхана III, лишенный прав на престол, появился в Москве в качестве званого гостя. Он вел себя возмутительно, но, по официальной версии, переговоры потерпели неудачу из-за его отказа перейти в православие. Он был на время интернирован в Угличе и умер в ссылке в 1607 г. Вторая попытка удалась: герцог Йохан, брат датского короля Христиана IV, соответствовал всем ожиданиям, но умер от лихорадки через несколько недель после прибытия в Москву. Очевидно, за такого рода усилиями стояли политические интересы в отношении Балтийского региона, так же важно было породниться с признанной европейской династией, что было равнозначно признанию новой династии Годуновых, по меньшей мере первым шагом к этому. Аналогичные соображения касались кайзерского двора, английского королевского дома и одного грузинского князя, тем не менее они закончились на стадии ни к чему не обязывающих разговоров. О попытках своевременно обеспечить династическую непрерывность свидетельствует практика указания в официальных документах в качестве автора наряду с царем и наследника престола. Предположительно, это преследовало и цель приучения к новой ситуации, но может быть истолковано и как признак неуверенности. Впрочем, в некоторых кругах, вероятно, задавались вопросом, почему царь не следовал традиции и не искал для своей дочери супруга из уважаемого русского рода. Вызывали ли они у него опасения или были недостаточно достойными?
Активность в области внешней политики, очевидно, воспринималась и достойно оценивалась только очень ограниченным кругом людей. При этом она во многих отношениях отвечала интересам государства, которое после несчастливого окончания Ливонской войны находилось в изоляции. Можно было активизировать экономические связи, а к ним могли присоединиться и связи политические. Южная граница империи нуждалась в защите; ее постоянно тревожили вооруженные набеги татарских и казацких отрядов. Навести порядок здесь, в «диком поле», было в интересах Москвы, так же как и в интересах Высокой Порты; торговые связи были выгодны для обеих сторон. Султан, как верховный правитель, мог побудить татар Крымского ханства к мирному поведению, а Москва отмежевалась от казаков, которые необоснованно утверждали, что действуют как стражи православия. Для защиты границ царь велел заложить такие города (лучше сказать: укрепленные опорные пункты), как Белгород, Валуйки и Царев Борисов. Османская политика была заинтересована в стабильной границе еще и потому, что конфликты на границах с Венгрией и Персией отнимали много сил.
Отношение Москвы к Истанбулу можно рассматривать и в более широком контексте: кайзерский дом постоянно нуждался в помощи для защиты «границы с турками», веская причина для того, чтобы уже в 1599 г. затронуть эту тему в Праге в переговорах с московской миссией. Если бы удалось склонить Москву к нападению на Крымское ханство, то это означало бы существенное облегчение. Переговоры потерпели неудачу из-за того, что в качестве встречной услуги ожидалась по меньшей мере дипломатическая поддержка Москвы путем внешнеполитического давления на Польско-Литовское государство. Поскольку Прага отклонила предложение, то стали беспредметными и планы возможного брака царской дочери с членом дома Габсбургов. В этой связи стало явным, что Московское государство снова принималось в расчет большой политикой на востоке Европы как фактор власти. Тем не менее в Кракове ситуацию, по-видимому, недооценивали, иначе чем объяснить то, что польско-литовское посольство в Москве в 1600 г. изложило чрезвычайно далеко идущий план: заключение «вечного» мира между обоими государствами, совершенно свободная торговля, уравнивание валют, взаимная гарантия правящими домами права наследования. Если такие грандиозные предложения высказывались в Кракове совершенно серьезно, то это можно отнести на счет ошибочной оценки дееспособности московского правительства. Преимущества совместных действий — возможно планировалось и расширение польско-литовской унии — можно было бы использовать и для осуществления притязаний короля Сигизмунда III на шведский трон. Его попытка осуществить их военным путем окончилась неудачей в 1598 г., ближайшим последствием чего явилось формальное свержение Сигизмунда III с престола в 1600 г. Его преемник, Карл фон Зендерманланд, сначала регент империи, а с 1604 г. — король Карл IX, напал на польскую Ливонию, но все же был вынужден снова отступить в 1602 г.; Эстония осталась в руках шведов. Москва отреагировала на предложение негативно; в 1602 г. ограничились продлением перемирия, заключенного в 1582 г. Недоверие возросло после провозглашения в 1596 г. унии православной и римско-католической церквей для областей Речи Посполитой, заселенных украинцами. На унию решилось большинство православных епископов, добивавшихся равноправия с католическими епископами; большинство верующих отнеслось к унии отрицательно. Москва считала себя по крайней мере морально обязанной заступиться за братьев по вере и не хотела потерять авторитет державы-защитницы православия.
Шведские политики также зондировали почву в Москве: предметом дипломатических бесед был союз, направленный против Сигизмунда III. Они не принесли успеха, поскольку московская сторона потребовала существенной встречной услуги: Ливонию с ее портами на Балтийском море, то есть ту же территорию, которую хотела получить сама Швеция. В Кремле могло создаться впечатление, что его расположения добивались обе стороны, но если там предполагали, что можно столкнуть лбами добивающихся союза соседей, то это был самообман. Ни одна из сторон, проявлявших дипломатическую активность, не была готова заплатить за союз настоящую цену. Тем не менее, конкуренция между двумя балтийскими державами открыла перспективу безопасности западной границы империи.
Вызывает сомнение, можно ли оценить продвижение по просторам Сибири как приобретение земель. Если районы Восточной Сибири до среднего течения Оби и Иртыша могли рассматриваться как более или менее подвластные России, то дальнейшее продвижение до бассейна реки Енисей пока привело только к основанию опорных пунктов (острогов), которые взыскивали дань в форме пушнины. Они образовали ядро будущих торговых местечек и городов, таких, как Нарым, Мангазея и — дальше на юге — Томск. Польза от территорий, постепенно бравшихся под контроль, могла быть получена только в будущем.
Все мероприятия и замыслы царского правительства в 1601 г. натолкнулись на естественное препятствие: необычайные ливни и очень ранние морозы вызвали по всей стране неурожай, который привел к массовому голоду с тяжелыми последствиями. Цены на зерно выросли во много раз, сразу началась спекуляция, во многих местах израсходовали даже семенное зерно. Чтобы не допустить обострения обстановки, была организована выдача зерна из казенных житниц. Провинциальным городам были выделены деньги из государственной казны для закупки зерна. Но именно эти социальные у