Историк, изучающий время правления Петра III, сталкивается с парадоксом: большинство сообщений о личности правителя подчеркивают, что он был неспособен управлять государством, к языку, религии и людям которого питал мало симпатии. С другой стороны, итог его законодательной деятельности за шесть месяцев правления раскрывает серьезность его намерений и волю к реформам, которые, если все взвесить, внесли конструктивный вклад в ускорение развития страны. Этот парадокс в значительной степени объясняется, с одной стороны, нехваткой источников, касающихся личной роли Петра, а с другой — практическим отсутствием монографических исследований, базирующихся на тщательной перепроверке и анализе документов, скопившихся в правительственных архивах. Интересно, что аналогичная историографическая ситуация сложилась и в отношении сына Петра, Павла I, унаследовавшего престол после своей матери Екатерины II. После такой констатации следует сразу же указать на то, что внешняя и военная политика России очевиднее всего была результатом личного участия Петра, в то время как внутриполитическое законодательство в первую очередь было делом его советников. Но, исходя из уровня наших знаний на данный момент, практически невозможно определить личную роль императора в формулировании законов, осуществлявшихся от его имени.
Даже искушенный в деле управления самодержец нуждается в поддержке большого круга советников и чиновников-исполнителей. А их и их подчиненных поневоле приходится брать из круга людей, имеющих политический и административный опыт, накопленный в прежнее время, так что неизбежно существует определенная преемственность со старой политикой, даже в случае мероприятий, которые, на первый взгляд, представляются новаторскими или ориентированными на определенную личность. Так было и с внутренней политикой Петра, которая определялась и велась опытными администраторами времен прошлого правления. Справедливо будет добавить, что существуют доказательства того, что Петр еще до своего вступления на престол высказывал мысли о реформах. Мы наблюдаем также постепенный выход на господствующие позиции новых клик — процесс, который при Петре III не получил полного развития. Что касается военной и дипломатической политики, которая в 18 в. была специфической прерогативой европейских монархов, то здесь определяющими факторами были собственные пристрастия Петра III и интересы его голштинского окружения в Ораниенбауме. Именно в области внешней политики произошел резкий разворот, которого добивалась Елизавета в последние годы своего правления. Но поскольку Елизавета своим собственным разворотом в 1756 г. порвала с прежней пропрусской политикой канцлера Бестужева, то можно также сказать, что Петр лишь вернулся к более ранней политической системе. Его систему, в свою очередь, сохраняли Екатерина II и ее главный советник по внешнеполитическим вопросам Н. И. Панин. Поскольку внешняя политика определила драматическую сторону правления Петра III и стала, как кажется, основной причиной его раннего крушения, мы хотим сначала уделить внимание дипломатическим и военным вопросам.
Нет сомнения в том, что Петр III, как мы уже видели, был «влюблен» в Пруссию и ее короля Фридриха II. Он всегда сожалел о вступлении России в Семилетнюю войну на стороне антипрусской коалиции. Если в своем пособничестве пропрусской, антиавстрийской и антифранцузской политике, он не был одинок, то он был одним из немногих, кто желал, чтобы Россия немедленно вышла из войны, не извлекая выгоды из своих побед, и стала верным и близким союзником Пруссии. Победы над Фридрихом II и его затруднительное положение в момент смерти Елизаветы обещали России большие территориальные приобретения и оправдывали непомерную национальную гордость. Вследствие этого и вопреки желанию закончить войну, бывшую тяжелым финансовым бременем, высокие правительственные и придворные круги стремились к быстрому миру, который бы гарантировал России получение выгоды, в частности приобретение Восточной Пруссии.
Однако Петр III сразу же предложил Фридриху заключить перемирие и начать мирные переговоры без каких-либо предварительных условий. Вне себя от счастья от такой непредвиденной развязки событий, Фридрих радостно согласился и направил посланника, барона фон дер Гольца, дав ему указание, принимать любые условия. Вопреки совету даже некоторых голштинских родственников Петр III не только отказался от каких-либо территориальных притязаний в отношении Пруссии, но и предложил Фридриху оборонительный пакт, который, как он надеялся, помог бы ему отнять у Дании контроль над Шлезвигом. Мир радостно приветствовали дворяне, находившиеся на военной службе, хотя некоторые и сожалели о том, что Россия ничего не получила за свои жертвы и победы. Однако союз с Фридрихом вызывал опасения, что снова разгорится вражда из-за герцогства Голштейн, а это было не в интересах России. Петр III, игнорировавший все предупреждения и даже признаки того, что Фридрих II не хотел бы принимать участие в русско-датском конфликте, начал готовиться к войне против Дании. Генерал Румянцев с экспедиционным корпусом, насчитывавшим 16 000 человек, был откомандирован в Брауншвейг, чтобы начать кампанию против Дании.
Петр приказал гвардии, стоявшей гарнизоном в столице, присоединиться к румянцевскому корпусу. Решение государя последовало за введением прусского военного устава и униформы, что вызвало недовольство. Вероятно, поводом для такого шага было недоверие Петра к гвардии, которая активно участвовала во всех предыдущих переворотах (он называл гвардейцев «янычарами»). Император предпочитал голштинские полки, которые с разрешения Елизаветы держал и муштровал в Ораниенбауме. Петр считал, что может на них положиться. Перспектива быть втравленными в борьбу за немецкое герцогство Петра была воспринята гвардейскими полками с возмущением и раздражением. Неудивительно, что они последовали бы за кем угодно и сделали бы все, что угодно, чтобы не допустить своего ухода из столицы. Но для осуществления военного переворота, гвардия нуждалась в политическом руководстве, а оно должно было исходить от высокопоставленных сановников и принести пользу другому члену императорской семьи. К несчастью Петра, его внутренняя политика и отношения с женой Екатериной способствовали формированию оппозиции.
Возможно, не сущность внутриполитических мероприятий Петра, а их вид и форма вызывали ощущение неуверенности и новизны. Законы, изданные в первые месяцы правления Петра, фактически были подготовлены или по меньшей мере серьезно обсуждались при Елизавете и пользовались поддержкой значительных группировок и лиц в правительстве. Прежде всего с энтузиазмом приветствовались ликвидация Тайной канцелярии (16–21 февраля 1762 г.), главного органа полицейского контроля, и замена ее более упорядоченными местными полицейскими структурами и судебным надзором со стороны сената (хотя практический эффект оказался незначительным).
Со времен Петра Великого (на самом же деле, с перерывом, с 16 в.) русское правительство намеревалось взять в свои руки огромные земельные угодья, находившиеся в собственности монастырей и епархий. Несмотря на свою глубокую набожность, императрица Елизавета создала комитет, который должен был разработать законы, позволяющие поставить под контроль государства большую часть церковных земель (и крестьянской рабочей силы); расходы на содержание церковных институтов и их деятельность должно было взять на себя правительство. В момент смерти императрицы законодательная работа в этой области еще не была закончена. Петр III, который, по рассказам современников, открыто выражал свое презрение к русскому православию и его обрядам, практически сразу же конфисковал монастырские земли (21 марта 1762 г.) и сделал живших на них крестьян государственными крепостными, обложив их подушным налогом в размере одного рубля в год. Он также отменил различные законы, дискриминировавшие неправославных христиан, особенно староверов (1 января 1762 г.). Тех староверов, которые нашли убежище за пределами государства (особенно в Польше), поощряли к возвращению обещанием, что им будет разрешено организовывать религиозные общины и проводить свои богослужения, как им подсказывала совесть (29 января 1762 г.). Этот указ сделал Петра III чрезвычайно популярным у староверов, которых преследовала Елизавета. Нельзя не упомянуть, что донской казак Емельян Пугачев, возглавивший большое крестьянское восстание в 1772–1774 гг. под именем Петра III и искавший убежища в общинах староверов на юго-востоке Польши, воспользовался этим правом для того, чтобы вернуться на свою родину, на Дон.
Естественно, мероприятия вызвали неудовольствие церковных иерархов. Поспешно и неумело сформулированный текст дал повод к путанице и всяческим злоупотреблениям при реализации указа и даже привел к открытым крестьянским бунтам. Однако мнение, что рассерженная церковная иерархия стала движущей силой при свержении Петра III, высказанное Екатериной II в своей тронной речи, нельзя считать убедительным. Церковь лишилась своей власти и в значительной степени своего морального авторитета после учреждения Петром Великим Священного синода, который в момент смерти Елизаветы был послушен правительству. Как известно, в прошлом церковные иерархи и монахи всегда безропотно покорялись авторитету государства, а их понимание библейских текстов применительно к светской власти исключало открытое сопротивление и, тем более, участие в насилии над законным сувереном.
Третьей важной законодательной инициативой был манифест от 18 февраля 1762 г. о пожаловании «всему российскому благородному дворянству вольности и свободы», отменявший обязательную государственную службу дворян. Дворяне получили право не служить Российскому государству, в любое время по желанию получить отставку (кроме военных во время кампании), уезжать за границу или поступать на службу за границей (но в случае войны обязаны были вернуться по призыву правительства). Со времен Петра I дворянство добивалось облегчения служебной повинности и предостав