сандра I проблема преодоления традиционных структур, общественного преобразования России в соответствии с уровнем европейского развития оставалась нерешенной еще в течение многих лет после его смерти.
Николаус Катцер
НИКОЛАЙ I1825–1855
Николай I, род. 25.6.1796 г., император с 14.12.1825 г., коронован 22.8.1826 г., умер 18.2.1855 г., похоронен в Петропавловской крепости. Отец — Павел I (20.9.1754 — 11/12.3.1801, император в 1796–1801 гг.), мать — Мария Федоровна (София Доротея Вюрттембергская-Мемпельгардская) (25. [по н. с.] 10.1759 — 24.10.1828). 1.7.1817 г. вступил в брак с Фридерикой Луизой Шарлоттой Вильгельминой Прусской (в России Александрой Федоровной) (12.7. [по н. с.] 1798—19.10.1860). Дети; Александр (II) (17.4.1818 — 1.3.1881, император в 1855–1881 гг.), Мария (6.8.1819-9.2.1876), Ольга (30.8.1822-18.10.1892), Александра (12.6.1825 — 29.7.1844), Константин (9.9.1827-13.1.1892), Николай (27.7.1831 —13.4.1891), Михаил (13.10.1832 — 5.12.1909).
В то время как Центральную Европу и Францию в 1848 г. охватила волна революции, царская империя оставалась незатронутой такими сотрясениями. Только небольшое число внутренних противников самодержавия и несколько свободолюбивых эмигрантов лелеяли надежды на распространение революционного огня на Россию. Она, однако, оказалась непоколебимым оплотом самодержавного порядка и спокойствия. Под железной рукой императора кризисные годы — 1825, когда военный мятеж отодвинул, на задний план восшествие на престол нового монарха, и 1830, когда взбунтовались поляки, — представлялись относящимися к далекому прошлому, а подавляющее большинство подданных, казалось, приобрело иммунитет к бацилле мятежа и неповиновения.
Покой в восточной империи был обманчивым. И без революционного созвучия с остальной Европой появлялись признаки смены отлива приливом. Сообщений о революционных событиях за границей было достаточно для того, чтобы заставить пугливый режим отказаться от считавшегося необходимым умеренного курса реформ. Власти верили, что преследования и подавление не только позволят избежать европейского кризиса, но и смогут повернуть вспять созданные отчасти ими самими предпосылки внутренних преобразований.
52-летний русский император Николай 1, бывший самодержавным правителем уже 23 года, почти панически боялся даже самых слабых манифестаций против, как он считал, созданного исключительно его волей государственного и общественного порядка. В письме князю Ивану Федоровичу Паскевичу от 30 марта 1848 г. монарх, ставший неуверенным в самом себе, писал о том, что один лишь бог может сохранить империю от полной гибели. Что побудило повелителя не доверять крепости, обычно считавшейся неприступной, которая приобрела на сотрясавшемся от кризисов континенте репутацию «жандарма Европы», сомневаться в фундаменте своей власти? Было ли заложено в его природе, в его характере, короче говоря, в его личности, свойство принимать собственные ощущения за реальное состояние государства, или же был повод для того, чтобы независимо от этого считать сложившиеся в России обстоятельства столь прискорбными?
Поколения ученых едины в оценке долгого периода правления Николая I, как темной эпохи русской истории. Петр Великий мог окрылять фантазию даже дальних потомков или по меньшей мере волновать их умы в спорах о последствиях его правления. Екатерина II или Александр I также удостоились ученых споров, хотя бы по поводу противоречий в их действиях. Но, если они усердно старались придать своему самодержавному правлению хотя бы видимость просвещенности и политической законности, Николай I удовлетворялся тем, что осуществлял правление, как бог велел, и рассматривал его как нечто само собой разумеющееся. Этим можно объяснить, почему мнение об эпохе часто приравнивалось к мнению о самом правителе. Существует множество анекдотов и рассказов, которые демонстрируют нам человека и монарха, беспокоившегося по самым ничтожным поводам и, очевидно, не доверявшего никому, кроме себя самого. Фактически «николаевская эпоха» обнаруживает такую цельность, что каждое специальное исследование почти неизбежно становится зеркалом, отражающим это целое. Идет ли речь о пороках вновь созданной тайной полиции или о формулировании официальной националистической государственной идеологии, над всем неизбежно веет дух того, что русский историк Пресняков назвал «апогеем самодержавия». Восхищение некоторых современников внешним блеском и стабильностью империи не могло существенно изменить негативное мнение, которое начало складываться в Европе о России. Русофобия сменила прежние, нередко наивные идеальные представления о царе и народе, которые по воле истории последними вступили на мировую сцену и перед которыми явно открывалось светлое будущее, свободное от стесняющих рамок «узкой» Европы. В качестве главных свидетелей, выступивших против приобретшего дурную славу государства, привлекали знакомого с ситуацией за рубежом русского философа Петра Яковлевича Чаадаева, опубликовавшего в 1836 г. «Первое философическое письмо», и французского путешественника Адольфа де Кюстина, произведение которого «La Russie en 1839» («Россия в 1839 г.»), вышедшее в 1843 г. на французском и немецком языках, произвело сенсацию. Оба автора были едины в оценке прошлого России: отсутствие у России долгой истории обусловило то, что «воспитание человеческого рода», в котором значительно преуспели другие страны, было у нее еще впереди. То, что Лейбниц считал чрезвычайной милостью судьбы, рассматривая Россию как «чистый лист» (tabula rasa), открывавший все возможности для строительства идеального государства, теперь стало клеймом отсталости.
Чаадаев приобрел мало сторонников на своей родине. Император скорее вызвал в образованных кругах и придворном обществе одобрение, когда объявил неслыханно откровенную критику произведением безумца. Он велел взять автора под медицинский контроль, запретить журнал, в котором было опубликовано «Письмо», сослать издателя и уволить цензора без права на пенсию. Более явным, чем согласие с произведением Чаадаева некоторых русских публицистов западной ориентации, оказалось неприятие его со стороны тех, кто после этого еще настойчивее твердил о реконструкции блестящего, по их мнению, русского наследия. Еще более нетерпимым им казалось то, что основные идеи русского философа вскоре пробили себе дорогу в столицы Европы в произведении маркиза де Кюстина.
Вследствие обоснованного здесь исторического толкования закрепилось почти единодушное негативное мнение о России эпохи реставрации и ее правителе, усугублявшееся национальными предубеждениями. Мы читаем о неслыханно упорной «политике стагнации» (Теодор Шиманн), заведшей Россию во внутри- и внешнеполитический тупик. Перед нами возникает самодержец, который, кажется, позаимствовал свои представления о государстве и обязанностях правителя из параграфов военного устава, и чье пристрастие к прусской военной традиции дало повод анархисту Бакунину считать Николая чужаком в собственной стране, не понимавшим ни характер, ни нужды своего народа.
И в то же время нельзя забывать о том, что эпоха Николая I одновременно была золотым веком русской литературы, временем первого расцвета русского композиторского искусства, хотя бы в лице М. И. Глинки, становления русского театра, развития наук, основания русской школы права и эпохой географических разведывательных экспедиций на Кавказ, в Среднюю Азию и на Дальний Восток. Даже если итог его правления фактически можно считать зловещим предзнаменованием общественного и социального перелома в России, нет основания рассматривать его исключительно с точки зрения ее тяжелого конца или перспективы последующего времени реформ. Поскольку отчуждение, порожденное разочарованием реформами преемника и вылившееся в растущую радикализацию общества, уже обладало новым качеством. Мы также рекомендуем проявлять осторожность, проводя прямую линию от истоков «революционного движения», уходящих корнями в первую половину 19 в., к революции 20 в. Аналогичные параллели проводятся и в отношении созданной Николаем тайной полиции, которую в ряде случаев считают возродившейся во времена Сталина. Представляется более оправданным, точнее рассмотреть балансирование Николая между реакцией и относительным прогрессом, начало и конец которого обозначили два важных исторических события, каждое из которых по-своему характеризовало эпоху в целом.
Ничто в жизни Николая, которому было почти тридцать лет (он родился 25 июня 1796 г.), не было ориентировано на судьбоносное событие, которое в конце 1825 г. неожиданно привело его, третьего сына, на русский престол. Его родители, коронованный вскоре после рождения Николая великий князь Павел и вюрттембергская принцесса София Доротея, сами занимались воспитанием младших сыновей, тогда как воспитание наследника престола Александра и следующего по возрасту брата Константина взяла на себя их бабушка Екатерина П. Даже если не придавать слишком большого значения раннему опыту, нельзя не искать в детстве и юности Николая того, что наложило бы отпечаток на его дальнейшую судьбу. Он взял из проникнутой милитаризмом обстановки, окружавшей его отца, нечто большее, чем просто привычку еще с детских лет носить военную форму. Эго, как и богатый выбор военных игрушек, могло бы остаться только эпизодом, если бы не многолетний воспитатель граф М. И. Ламбсдорф, для которого умственные навыки значили намного меньше, чем военные. Оглядываясь назад, Николай писал, что воспитатель порождал в нем постоянное чувство страха и стремление избежать наказания. Если примечательной характерной чертой, которую он проявлял на занятиях у других учителей, преподававших ему греческий язык, латынь, немецкий, естественное право, историю права, английский, французский и математику, была педантичность, то это вряд ли могло предполагать склонность к утонченной духовности.
Военная игра фактически стала для подростка желанной компенсацией за тяготы ненавистной учебы. В армии он видел нечто большее, чем только часть общества. Он определял ее, как полностью соответствующую ему среду и как совершенный образец сосуществования людей. Все в этом благоустроенном мире команд и повиновения брало свое начало от обязанности «служить». Каждому было отведено свое место. Николай лелеял эту идеализированную бескровную картину в течение всего времени освободительных войн, пока идиллию не разрушило первое непосредственное фронтовое в