менее были в состоянии оставаться крестьянами.
Основные черты освобождения можно обобщить следующим образом: крестьяне сразу же получали личную свободу и освобождались от патримониальной власти помещика. Во время переходного периода соглашением, заключенным между крестьянами и землевладельцами при посредничестве мировых посредников, устанавливался размер усадебного и полевого надела в соответствии с высшей и низшей нормой для каждого региона. После этого можно было начать выкуп земли, причем государство сразу выплачивало дворянину 80 % стоимости (либо в форме немедленного погашения его долгов, либо в виде ценных бумаг с твердым процентом), а крестьянин — оставшиеся 20 %. Помещик мог начать процедуру выкупа против воли крестьянина, при этом он терял крестьянские 20 %. Но крестьянин не мог совершить выкуп против воли помещика. Это отвечало представлению Александра о добровольности выкупа, поскольку все другое в его глазах означало бы недопустимое отчуждение. Цена земли рассчитывалась путем капитализации оброка, то есть арендной платы. Однако в результате этого цена земли существенно завышалась, особенно в нечерноземных регионах на севере и в центре вокруг Москвы, где оброк выплачивался не столько из доходов от земли, сколько из доходов от «работы по совместительству» в промышленности, торговле и ремесле. В черноземном регионе и на юге крестьяне теряли много земли, в отдельных губерниях до 30 %, в то время как потери на севере и в Центральном Нечерноземье были в пределах разумного. Переплату за выкупаемую землю не следует драматизировать. Поскольку до освобождения крестьян не могло быть настоящего рынка земли (покупать землю совершенно без ограничений могла только небольшая группа дворян), то цены пятидесятых и шестидесятых годов не отражали реальную стоимость земли. До середины семидесятых годов цена на землю, как правило, явно опережала размер выкупных платежей, и продолжала возрастать.
То, что крестьяне в черноземных областях, прежде всего на юге и юго-востоке, теряли много земли по сравнению со временем до освобождения, было неизбежно, если правительство не хотело разорить дворян: только таким образом помещики могли найти необходимую рабочую силу, поскольку плата за аренду, которую были вынуждены вносить крестьяне из-за недостатка земли, могла быть заменена отработкой. Крестьяне воспринимали выкупные платежи как весьма несправедливые, поскольку они и без того рассматривали землю как свою собственность. Многие не спешили с выкупом. Это обострило одну из сторон реформ, которую было тяжело вынести, в том числе и крестьянам: выкупные платежи затягивались на десятилетия и, если бы не вышло по-иному, могли бы после нескольких отсрочек протянуться до пятидесятых годов 20 в.
Важнейшими характеристиками реформ были, во-первых, освобождение с землей, которое исключало возможность захвата крестьянских земель помещиками в последующие годы. В этом состояло ее положительное отличие от упразднения феодальной повинности в Пруссии или освобождения рабов в Соединенных Штатах. Во-вторых, эта реформа прямо-таки навязывала землю крестьянам: крестьяне не могли — за исключением нищенского надела — отказаться от своего земельного надела и впоследствии, после наделения землей, больше не могли ее продать. Продавать землю могла только община и, как правило, только другим крестьянам. Освобождение крестьян с землей имело важные долгосрочные последствия, поскольку оно, кроме прочего, лишь в незначительной степени ускорило индустриализацию, в отличие, например, от Пруссии. Освобождение не создало, как в Пруссии, большого резерва освобожденной от земли дешевой рабочей силы. Этому прежде всего препятствовал царь, который видел в безземельном пролетариате большую опасность для социальной и политической стабильности. Освобождение дало крестьянам возможность вступить в успешное соревнование с помещиками на предмет вытеснения с земли: в 1863 г. казенные, царские и помещичьи крестьяне получили примерно треть пахотной земли европейской части России. До 1916 г. они владели около 85 % и обрабатывали почти 90 % пашни. Россия оставалась крестьянской страной. Изменение этой тенденции вызвала не Октябрьская революция, а только сталинская жестокая принудительная коллективизация.
В ходе дискуссий об освобождении крестьян часть дворян — справа и слева — все громче требовала своего рода конституционализации страны. Консерваторы видели в ней компенсацию за освобождение крестьян и одновременно гарантию того, что аналогичное ущемление их интересов больше не повторится. Царь видел в «конституционных» проектах дворян попытку ввести в стране олигархическую форму правления и воспрепятствовать освобождению крестьян с землей. Наиболее прогрессивные из его советников, такие, как Николай Милютин, Ростовцев, Ланской и др., поддерживали такую позицию царя. Александр реагировал как истинный самодержец: он публично вынес порицание сторонникам конституции и в одном случае приказал удалить виновного из столицы. Когда в 1856 г. московское дворянство снова выступило с такими требованиями, царь открыто дал им отповедь: «Мне известно, что… Московское дворянское собрание обсуждает вещи, которые не входят в его непосредственную компетенцию… и касаются изменения принципов, лежащих в основе государственных институтов России. Изменения во время моего десятилетнего правления, которые были осуществлены с пользой… достаточно подтверждают мои постоянные усилия, по мере возможного в заданном мною порядке улучшать различные сферы государственного строительства… Право инициативы в отношении главных частей этого постепенного усовершенствования принадлежит исключительно мне, и неразрывно связано с самодержавной властью, доверенной мне Богом… Никто из вас не имеет права опережать меня в моей постоянной заботе о благе России и принимать предрешения о существующих принципах ее государственных учреждений. Ни одно сословие не имеет права говорить от имени другого. Никто не призван к тому, чтобы прежде меня выступать поверенным в бедах и нуждах государства». Одному из представителей дворянства Александр заявил: «Я даю тебе мое слово, что я был бы готов на этом троне сразу же подписать любую конституцию, если бы был убежден, что это будет полезно России. Но я знаю, что Россия завтра распадется на отдельные части, если я сегодня сделаю это». Министру внутренних дел Валуеву, который в начале польского кризиса представил ему проект, по которому выборные представители должны были участвовать в обсуждении законодательства, Александр в 1862 г. возразил, что на будущее он не против конституции, но такой проект в данный момент был бы преждевременным.
Две другие большие реформы шестидесятых годов: введение новой судебной системы и земского самоуправления, рассчитывали на подключение сил за пределами центра. Теперь царю не требовалось принудительно продвигать реформы. Напротив, его побуждали к более радикальным реформам, чем те, которые он первоначально задумал. Намечая судебную реформу, Александр еще в 1858 г. считал, что Россия еще не созрела для судебной системы с устным судопроизводством и адвокатами. Это было кстати и консервативному дворянству, которое ожидало от коренной реформы лучшей защиты своих интересов и своей собственности. Дмитрий Замятин, с 1858 г. заместитель министра, а с 1862 г. министр юстиции, разработал в недрах Министерства юстиции новые проекты, к обсуждению которых он в осторожной форме пригласил прессу. Сергей Зарудный изучил за границей другие судебные системы, кроме прочих ганноверскую, отменившую в сороковые годы письменное судопроизводство и перенявшую французскую модель. Зарудный перешел в юридический департамент Государственного совета и, будучи назначен царем председателем комиссии, по его настоятельному приказу начал встраивать в разрабатываемую русскую судебную систему правовые и процессуальные нормы, зарекомендовавшие себя в Европе. 29.9.1862 г. Александр одобрил представленные Зарудным основополагающие принципы реформы, а 20.11. 1864 г. были обнародованы новые уставы. Россия получила суды присяжных с устным судопроизводством, адвокатов и адвокатские палаты. Протоколы судебных заседаний не подлежали цензуре. Несменяемость судей теперь была окончательно гарантирована законом. Новая система не знала никаких сословных различий. Судебная реформа сразу же стала популярной, и в целом, возможно, была самой успешной из больших реформ. Развивалось профессиональное, неподкупное судейское сословие, реализовывавшее эту систему правосудия и одновременно принимавшее активное участие в постоянной дискуссии о реформе законодательства. В свою очередь адвокаты, имевшие тесные контакты с юридическим обществом Московского университета, не только принимали участие в этих дискуссиях, но и образовали один из центров, вокруг которых начали постепенно формироваться политическая общественность и «civil society» (гражданское общество).
Другой важной реформой было введение земского самоуправления. Здесь соединилось несколько мотивов, определивших результат. Старое провинциальное управление было безнадежно перегруженным и излишне централизованным. Государство было не в состоянии содержать его. Кроме того, дворянство заявляло о своих требованиях и в этой области. Провинциальные губернаторы в отношении к излишней централизации стали на сторону реформаторов и сторонников децентрализации. Они неоднократно решительно включались в процесс формирования волеизъявления даже вопреки царю, одобрившему проекты, которые либо путем восстановления института генерал-губернаторов, либо путем создания мелких самодержцев в лице уездных шефов полиции сохраняли централизацию и хотели усилить влияние центра. В первом случае царя заставило отказаться от таких проектов заявление об отставке Ланского, во втором — массированная критика со стороны губернаторов, мобилизовавших и местное дворянство. Сила позиции сторонников децентрализации состояла в том, что они отстаивали объективно необходимую функциональную дифференциацию государственной деятельности. Одновременное обсуждение реформы судебной системы сделало очевидным, что по крайней мере судебные функции должны быть отделены от административных и полицейских. По предложению Ланского, уже 24.10.1858 г. это признал и царь. Реформаторам в Министерстве внутренних дел — Ланскому, Я. Соловьеву и не в последнюю очередь сатирику Михаилу Салтыкову — удалось в ноябре 1859 г. устранить еще одно препятствие на пути к желанной децентрализации и выборному самоуправлению, отделив полицию от других ветвей власти и освободив ее от видов деятельности, нес