То, что командир танкистов описывает как «успешное продвижение», на самом деле являлось заурядным военным маневром. Со времен Сталинграда, во время всех наступательных операций, у советских генералов были куда более высокие стандарты.
Метод, примененный против Зелова – а ранее и против в сотни раз более значительных объектов, – то есть обойти защищенные позиции и оставить окруженную группировку вариться в собственном соку, был использован и под городком Букков. С этой целью танковый корпус разделили на две оперативные группы: северную, состоящую из двух бригад, двух полков, двух батарей зенитной артиллерии и двух минометных расчетов, вел сам командир корпуса; южной группой, состоящей из двух танковых бригад, командовал начальник штаба корпуса Гриценко[28]. В этой миниатюрной операции обхвата, с использованием столь огромных ресурсов, крохотная деревушка Эггерсдорф сама упала в руки подразделения лейтенанта Красильникова. Ющук описывает это событие следующим образом:
«Наши хорошо замаскированные разведывательные группы приблизились к ближним домам местечка со стороны Нойвербига. Из опросов местных жителей и на основании собственных наблюдений лейтенант установил, что место наводнено гитлеровской пехотой, но танков здесь не было. Он решил испробовать силу противника на прочность и погнал танки на полной скорости. Его примеру последовали другие подразделения. Началось уничтожение гитлеровской пехоты. Фашисты отступали, но скашивались огнем наших танков и легкой артиллерией. Несколько фашистских орудий открыли беспорядочный огонь. Вскоре наши танки заставили смолкнуть последнее фашистское орудие».
Отчет также проясняет, насколько велики были силы немцев в этом «деревенском сражении»: три противотанковых орудия калибром 75-мм и 17 солдат. С учетом этих цифр полное драматизма повествование генерала звучит, как сознательная ирония[29].
301-я стрелковая дивизия полковника Антонова (Антонов Владимир Семёнович, генерал-майор, командир 301-й стрелковой Сталинской ордена Суворова 2-й степени дивизии, Герой Советского Союза) наступала точно так же неспешно. В конце второго дня наступления она вышла к второй линии немецкой обороны близ Вулькова. «Здесь, между Гузовом и Вульковом, мы впервые познакомились с гитлерюгендом».
«Они действительно были пьяны, как утверждала «Правда»?»
«Да, они находились под воздействием алкоголя, – тщательно взвешивая слова, ответил Антонов. – Не скажу, что пьяны в стельку, но явно навеселе. Шли в бой без какого-либо артиллерийского прикрытия, и кое-где нам пришлось схватиться с ними врукопашную. Во всех солдатских книжках гитлерюгенда имелось изображение Гитлера. Мы взяли этих парней в плен, и к следующему дню, когда они немного пришли в себя, один из их офицеров попросил…»
«Офицер СС?»
«Да, конечно… Он хотел знать, что следует сделать его молодым солдатам, чтобы доказать, что они нам больше не враги. Они осознали, что поражение Германии неминуемо; ведь все они так молоды и обеспокоены обустройством собственной жизни. Я был слишком занят, командуя собственным подразделением, чтобы заниматься еще и их проблемами. Поэтому отправил пленных и их офицеров в тыл, однако подал своему командиру корпуса довольно подробный рапорт об этой встрече. Также на этом участке я впервые увидел лагерь для Fremdarbeiter – кажется, так у вас было принято называть иностранных рабочих?»
«Мы и сейчас так их называем, точнее, снова начали называть».
Однако Антонов пропустил иронию мимо ушей.
«Это было возле Вулькова. Мои люди только что выбили немцев из местного трудового лагеря. Я тогда увидел иностранных рабочих, разрывающих колючую проволоку голыми руками и бросающихся сквозь проделанные ими дыры на свободу. Они были ужасно худыми и изнуренными. Крича и размахивая руками, они ринулись ко мне, догадавшись, что здесь командую я. Я хотел подойти к ним, но мой доктор не позволил мне».
«Ваш доктор?»
«Приписанный к моему штабу дивизионный хирург. «Послушайте, товарищ полковник, – сказал он, – неизвестно, что вы можете подцепить от них. Сам лагерь и обитателей нужно сначала подвергнуть дезинфекции. Одному Богу известно, какие болезни могут быть у этих людей». Так я издали и наблюдал за тем, как некоторые из них подошли к маленькому пруду и пытались искупаться в нем. Другие, наоборот, шли к нам, крича «Klib, klib!». Наверно, они знали, что «khleb» – это хлеб по-русски. Моя дивизия принялась кормить всех этих гражданских; однако нам пришлось поставить две разных полевых кухни – так сильна была ненависть к немцам со стороны всех остальных».
Массы человеческих существ устремились навстречу русским по всем дорогам, ведущим на восток; это были передовые группы армии из 800 000 иностранных рабочих, мобилизованных для работ как в самом Берлине, так и в его окрестностях, которые не желали дожидаться конца сражения. Сам факт, что оказалось возможным, чтобы такие огромные массы людей могли свободно перемещаться по так называемой зоне боевых действий, совершенно отчетливо показывает, как в тот момент велись боевые действия.
Советский писатель Михаил Гус, прекрасно говорящий по-немецки и выглядящий как прибалтийский барон, исколесил весь театр боевых действий, записывая все, что видел.
«По дороге (пишет он) движется на запад плотный поток техники: это наши бронетанковые колонны. А навстречу им – огромные массы пешеходов с ручными тележками, тачками и изредка – с запряженными лошадьми повозками. Началось великое переселение народов из Берлина. В свежем утреннем воздухе, над многотысячными толпами развеваются флаги всех народов; здесь французские и бельгийские триколоры, флаги Голландии и Югославии, за ними итальянский и польский, еще один французский и так далее. Идут молодые люди и старики, женщины и дети. Несколько голландцев тащат доверху нагруженную повозку. На большинстве мужчин рабочие комбинезоны; один в пижаме, а кое-кто щеголяет в блестящих цилиндрах. Приближаясь к нам, они поют и танцуют. Связанная курица водружена на верх повозки, которую тащит французская семья. Маленькая девочка, сидящая на повозке, которую везут трое мужчин, держит на коленях огромную куклу. Итальянка несет маленькую собачку, тщательно завернутую в попонку. И еще я видел кошку в клетке для попугая»[30].
Никто не спешил, и это несмотря на тот факт, что, согласно Чуйкову, планы взятия Берлина «составлялись несколько поспешно». Советское командование запланировало наступление охватом с двух сторон. С одной стороны это осуществлял 1-й Белорусский фронт. В результате Берлин оказался блокированным с востока и севера, от Карлсхорста до Зименштадта, двумя танковыми и несколькими общевойсковыми армиями. 24 апреля, когда 28-й корпус 8-й гвардейской армии, сражающийся на левом фланге, соединился с передовыми частями 3-й гвардейской танковой армии 1-го Украинского фронта Конева[31], внутреннее кольцо охвата растянулось далеко на юг. Единственная брешь оставалась теперь только на западе.
Эта брешь также была закрыта, когда, после стремительного броска, армии Жукова соединились в Потсдаме с войсками Конева, наступающими с юга. 25 апреля, близ Кетцина, они пожали друг другу руки; капкан захлопнулся.
Изначально не планировалось, что армии Конева будут принимать какое-либо участие в штурме Берлина. Предполагалось, что Конев будет наступать южнее Берлина, в направлении Эльбы, прокладывая таким образом путь к знаменитой встрече советских и американских войск близ Торгау 25 апреля. Однако Сталина по-прежнему сильно раздражало медленное продвижение армий Жукова, и, не ставя маршала Жукова в известность, он приказал 1-му Украинскому фронту повернуть на север и принять участие во взятии Берлина[32]. Впервые эта новость дошла до Жукова с очередным сообщением – когда штабисты Чуйкова доложили о контакте с войсками Конева возле Шёнефельда, где сейчас расположен международный аэропорт Восточного Берлина.
Вечером 24 апреля на командном пункте Чуйкова зазвонил телефон. Не успел он произнести и слова, как властный и разъяренный голос Жукова проревел в трубку: «Кто сказал вам, что войска маршала Конева выдвигаются на Берлин?»
Чуйков ответил: «Товарищ маршал, сегодня, в 6:00 утра, части 28-го стрелкового корпуса вошли в соприкосновение с танками 3-й танковой армии товарища Рыбалко[33] неподалеку от летного поля Шёнефельд».
«Кто сказал? Кто доложил?»
«Командир корпуса, генерал Рыжов»[34].
Жуков не мог поверить своим ушам. И, поскольку он не мог поверить в это, приказал Чуйкову отправить надежных штабных офицеров «на несколько участков южнее Берлина» с приказом выяснить, какие из войск Конева наступают на столицу Германии. Другими словами, великий маршал проводил своего рода рекогносцировку внутри самой Красной армии. Только тогда Чуйкова озарило, что произошло на самом деле, – Сталин был так раздражен отсутствием серьезного прогресса у Жукова, что даже не побеспокоился посоветоваться с ним.
Примечание Чуйкова: «Вот почему он так разъярился. Ну и плевать на его тщеславие!»
И все же Жуков не остался без своего рода сатисфакции. Это произошло на участке фронта Конева, где у немцев был единственный крупный успех за все время Берлинской операции – прорыв 9-й армии под командованием генерала Буссе[35]. Коневу пришлось обогнуть густые леса Шпревальда, чтобы взять в окружение 9-ю немецкую армию, которую – как обычно – удерживали там личные приказы Гитлера. И генерал Буссе, игнорируя приказы Гитлера, по собственной инициативе совершил прорыв на запад, добившись в этом значительного успеха. Около 30 000 его солдат смогли соединиться за Потсдамом со знаменитой резервной армией Венка