или офицеры штаба, был сам себе закон.
Первым комендантом Берлина стал генерал Рейман. Он издал «Основополагающий приказ об обороне Берлина», разместил свой командный пункт на Гогенцоллерндамм и практически никогда не имел возможности встретиться с фюрером в его бункере. 7 марта, когда он заступил на этот пост, его войска оценивались в 125 000 человек. На самом деле их было не более 94 000, причем 60 000 из них являлись членами фольксштурма и, в качестве таковых, находились под юрисдикцией гражданских властей.
Такая хаотическая мешанина подчиненности стала прямым следствием того, что фюрер не объявил военное положение во всем рейхе сразу, как только противник пересек его границу. Причина состояла в том, что он хотел воспрепятствовать тому, чтобы в руках армии сосредоточилась вся исполнительная власть. Бразды правления государством должны были оставаться в руках нескольких партийных руководителей – гауляйтеров и различных уполномоченных по обороне, то есть в руках партии.
Уполномоченным по обороне и гауляйтером Берлина был Йозеф Геббельс, который, в качестве такового, возомнил себя истинным защитником Берлина. В отличие от генерала Реймана он всегда мог спихнуть с себя ответственность, ссылаясь на один из приказов Гитлера или просто заявляя, что такой приказ имел место быть. Каждый понедельник Геббельс проводил военный совет в доме неподалеку от Бранденбургских ворот, на котором военный комендант обязан был присутствовать в качестве обычного подчиненного. Здесь Геббельс раздавал указания и разглагольствовал перед представителями люфтваффе, гражданской обороны, муниципальных властей, включая бургомистра, перед начальником полиции, начальником городской охраны (должность отдельная от коменданта города), старшими офицерами СС и полиции, главой берлинского административного округа, штурмовиками и представителями промышленности. Также подробно обсуждались проблемы обороны и снабжения.
Как-то раз Рейман спросил, разработаны ли какие-либо планы относительно трех миллионов гражданского населения. На что Геббельс ответил, что вопрос об их эвакуации даже не стоит. А когда Рейман предложил, чтобы из Берлина вывезли хотя бы детей в возрасте до десяти лет (таких насчитывалось 120 000), Геббельс резко ответил, что для этого тоже нет никакой возможности. Рейман спросил, какие приготовления сделаны, чтобы обеспечить молоком младенцев, раз город отрезан, на что Геббельс заявил, что у них в наличии имеется трехмесячный запас консервированного молока (что было совершеннейшей неправдой).
Вот и получалось, что комендант беспокоился о благополучии младенцев, а гауляйтер – о делах военных, особенно о снабжении оружием и боеприпасами. Когда Рейман обнаружил, что большая часть фольксштурма не вооружена, он спросил Геббельса, что тот намерен предпринять по этому поводу. Ответ был следующим: на данный момент берлинские заводы по-прежнему работают на Восточный фронт, но, как только Берлин окажется в окружении, в наличии будет иметься достаточное количество оружия и боеприпасов. (Когда это произошло на самом деле, заводы уже больше не работали.)
Хотя за укрепление зданий отвечал военный комендант, предоставлением рабочей силы опять же занимался уполномоченный по обороне. Рейман настаивал на минимум 100 000 рабочих ежедневно. В лучшие дни чиновникам Геббельса удавалось набрать до 30 000 человек, однако это вовсе не означало, что всех их могли доставить к месту работ. Еще даже до советского наступления вся организация оказалась столь беспорядочной, что людям из Шпандау и Пихельсдорфа было приказано отправляться со своими лопатами в Карлсхорст (на другом краю города), тогда как жителей Темпельхофа определяли на работы в Шпандау. Многим работникам требовался целый день, чтобы добраться до места, поскольку общественный транспорт по большей части прекратил работать, а там, где этого пока не случилось, из-за воздушных налетов случались длительные перерывы в движении.
Два батальона фольксштурма, якобы подчинявшиеся Рейману, были расквартированы в Бранденбурге, что на самом деле означало их подчинение гауляйтеру Штюрцу, который проживал в Потсдаме и соперничал с Геббельсом. В конце концов Штюрц забрал эти батальоны и разместил их в Шпревальде, в расположении 9-й армии. Сделал он это только для того, чтобы позлить Геббельса, и последнему так и не удалось вернуть батальоны обратно. Под давлением Геббельса и не имея доступа к фюреру, Рейман пытался установить контакты с вермахтом, однако никто не хотел участвовать в этой сваре. Все, что удалось Рейману, – это перевести берлинский оборонительный район под командование группы армий «Висла» генерала Хейнрици[58]. Когда Рейман, вооруженный великолепными картами и схемами, докладывал своему новому командиру, начальник штаба Хейнрици, бросив один-единственный взгляд на бумаги и увидев, что у генерала нет ни оружия, ни людей, в ярости воскликнул: «Да мне плевать! Пусть эти кретины в Берлине сами выкарабкиваются как хотят!» Не приходится сомневаться, что он имел в виду обитателей бункера фюрера.
Непрестанные усилия Реймана сделать хоть что-нибудь увенчались еще одним, менее значительным, успехом: он поступил в распоряжение начальника штаба армии, генерала Кребса, который квартировал в бункере фюрера, где исполнял роль своего рода противовеса Геббельсу. Но это вовсе не означало, что Рейман мог реализовать свое желание видеть установленный в Берлине определенный порядок подчиненности; он даже не добился контроля над мостами Берлина. Их, как решил лично Гитлер, следовало подготовить к уничтожению по его команде. В соответствии с этим Реймана обеспечили взрывчаткой, доставленной издалека – из Любека и Мюнхена, – и командир саперов Реймана, полковник Лебек, приказал набить специально сделанные для этого ниши динамитом. Однако тут вмешался Шпеер[59], министр вооружений и противник всех чисто разрушительных приказов. Он заявил, что мосты перешли в его ведение, и убедил Гитлера приказать полковнику Лебеку убрать все заряды.
Как только Рейман с трудом устранил некоторые из худших недостатков в своей «зоне боевых действий», тут же поссорился с Геббельсом и был попросту отстранен от должности. Его преемник, старый нацист полковник Кетхер, смог удержаться на этом посту всего два дня.
24 апреля комендантом стал командир 56-го танкового корпуса генерал Гельмут Вейдлинг, который наконец привел свежие силы для поддержки защитников Берлина. С его назначением оборона Берлина перестала быть просто фарсом.
Если бы нам потребовалось описать десять дней хаоса между вступлением Красной армии в восточные пригороды Берлина (20 апреля) и смертью Гитлера (30 апреля); если бы наше описание должно было представлять собой не более и не менее чем стратегический обзор ведения боевых действий в большом городе и если бы нам одновременно нужно было показать, что произошло с людьми, которые не сражались и даже не были пригодны для боя – некоторые из первых так и не добрались до своих позиций, – то нельзя придумать ничего лучшего, чем представить хронологический отчет, основанный на всех опубликованных фрагментах. Их вполне достаточно, чтобы заполнить несколько здоровенных шкафов, а ведь остается еще большее количество неопубликованных материалов. Здесь мы постараемся избегать акцентирования шокирующих и ужасающих моментов.
Не то чтобы таких историй не хватало. Нам рассказывали, что повсюду в центре города висели повешенные на фонарных столбах и мостах люди с табличками, сообщающими об их пораженчестве и предательстве. В других местах мы читаем:
«Повсюду валялись трупы. По некоторым из них проехали грузовики, и они были страшно обезображены. Еще не рухнувшие стены были изрешечены пулями. Никто точно не знал, откуда они прилетели и кто стрелял» (из неопубликованного отчета дивизии «Мюнхеберг» о пребывании в Берлине; цитата взята из копии, принадлежащей полковнику фон Дуффингу).
Или:
«На Кантштрассе горело множество машин. Соседний отель «Савой» был разрушен до основания… Возле Белль-Альянс-плац стояла невыносимая вонь от разлагающихся трупов… Вокруг станции «Зоопарк» люди лихорадочно рыли индивидуальные окопы…» (Там же; запись за 29 апреля 1945 г.)
Или еще:
«На севере и на юге вместе с нашими войсками двигались потоки беженцев, пытаясь выбраться на запад. Вся сцена действия представляла собой мешанину грузовиков, артиллерийских тягачей, полевых кухонь, санитарных машин, бензовозов, повозок, тачек, детских колясок – серая, апатичная, изможденная масса, лишенная всяческих эмоций, сомневающаяся и отчаявшаяся, солдаты во всевозможной форме или наполовину гражданской одежде, измученные беспомощные женщины, хныкающие дети…» (Юрген Торвальд. Великий исход – Die grosse Flucht. Штутгарт.)
Глава 9. Хронология конца (20–30 апреля 1945 года)
В хронологическом изложении этого периода хаоса мы не имеем возможности придерживаться обычного порядка описания военных операций: (а) план кампании; (б) результаты – поскольку такой подход предполагает существование разумной программы действий. Как мы уже видели, в случае Берлина ее попросту не существовало. И хотя приказ об обороне Берлина имел вид вполне приемлемого документа, он не был выражен рациональным языком, что – не говоря уж о грубых и обычных ошибках, которыми он грешил, – являлось выдающимся достижением того, что принято называть «прусским духом». (См. гл. 4. – Авт.)
Мы уже видели, как полковнику Гансу Рефиору пришлось самому ломать голову над тем, что именно он должен был сделать для обороны столицы. Построив весь свой план на основании возможного подхода резервной армии, он просто расширил линию, за пределами которой безумие выдается за метод, и отстранился от личной ответственности. Потому что, как и миллионы сгрудившихся в подвалах беззащитных людей, он прекрасно знал, что русское наступление неотвратимо и что конец оставался всего лишь вопросом времени. Не было ни сил, ни тем более времени для хоть сколь-нибудь целесообразного маневра.