Волерман, цитата из работы).
ПРИКАЗ
фюрера от 23 апреля 1945 года
«Солдаты армии Венка!
Я отдаю приказ, который будет иметь для вас огромное значение. Вы должны оставить ваши стратегические плацдармы, обращенные против нашего западного неприятеля, и направиться на восток. Ваше задание предельно ясно:
Берлин должен остаться немецким!
Поставленные перед вами цели должны быть непременно достигнуты, так как в противном случае начавшие штурм столицы империи большевики искоренят Германию. Но Берлин никогда не сдастся большевикам. Защитники столицы рейха в воодушевлении восприняли известие о вашем выступлении. Они продолжают мужественно сражаться в надежде, что в ближайшее время услышат гром ваших орудий.
Фюрер позвал вас. Начните, как в былые времена, ураганный натиск на противника. Берлин ждет вас. Берлин тоскует по вашим горячим сердцам» (приводится по: А. В. Васильченко. Последняя надежда Гитлера. М., 2009).
«Имя Венка было у всех на устах, и все верили в перемену нашей удачи в самый последний момент», – прокомментировал полковник Рефиор.
«23 апреля, после длительного перерыва, восстановили телефонную связь с 9-й армией. Я лично говорил с начальником штаба, генерал-майором Хольцем, который приказал мне следующее: «56-й танковый корпус прикроет северный фланг армии…» Мы все вздохнули с облегчением, узнав, что нам не придется сражаться среди развалин Берлина…
Моя главная проблема состояла в том, чтобы отменить предыдущие приказы на основании столь короткого указания. Более того, я хотел лично поговорить с генералом Кребсом. Генерал В. вернулся обратно вечером того же дня, 23 апреля, с новостью, что фюрер приказал расстрелять меня за отвод корпуса к Дёберицу (западнее Берлина). Генерала отправили, чтобы арестовать меня в Дёберице. С моей точки зрения, все это явилось исключительно результатом ложных слухов или недоразумения…
Около 18:00 я прибыл в Рейхсканцелярию вместе со своим начальником разведки. Путь к этому «крольчатнику», где жили и работали сотни людей, пролегал по Фоссштрассе… Один контрольно-пропускной пункт следовал за другим. Подавленный всем увиденным, я был наконец проведен по показавшемуся мне бесконечным коридору в так называемый «адъютантский бункер». Генералы Кребс и Бургдорф приняли меня очень холодно. Я сразу же спросил, в чем дело и почему меня должны расстрелять. Я мог совершенно точно и со всеми подробностями доказать, что в последние несколько дней мой командный пункт находился менее чем в полутора километрах от передовой и что я никогда не намеревался совершить такую глупость, как передислокация к Дёберицу. Оба генерала согласились, что здесь явно произошло какое-то недоразумение. Их отношение ко мне стало более теплым, и они согласились немедленно доложить обо мне фюреру…
Что касается самого корпуса, то я сказал генералу Кребсу, что приказ из штаба 9-й армии корпусу отступать с боями в сектор Кёнигс-Вустерхаузена может быть исполнен в течение четырех часов… На что Кребс ответил, что приказ следует отменить – 56-й танковый корпус должен сосредоточиться на защите Берлина и более ни на чем. Оба генерала вышли, чтобы обсудить этот вопрос с фюрером. Я поручил своему начальнику разведки сообщить об изменении приказа нашему начальнику штаба. Позвонив по телефону, он доложил мне, что корпус проинформировали по телетайпу и что меня заменил генерал Бурмейстер. Моему негодованию не было предела… Участь, постигшая столь многих моих товарищей в прошлом, теперь добралась и до меня.
Полчаса спустя, после разговора с Гитлером, вернулись оба генерала. Я поднялся навстречу им с ледяным выражением лица, но прежде, чем щелкнуть каблуками, я решил выразить протест против столь безответственного способа отстранения меня от командования. Они успокоили меня и сказали, что фюрер желает немедленно лично побеседовать со мной. Оскорбительный приказ будет, разумеется, аннулирован.
Еще один долгий путь по коридору привел меня в бункер фюрера, который находился где-то двумя этажами ниже поверхности земли. И снова один КПП за другим. Под конец у меня забрали мой пистолет вместе с кобурой. Через кухню мы прошли во что-то вроде столовой, где за столом сидело довольно много офицеров СС. Еще один лестничный пролет, и мы в приемной фюрера. Здесь ожидало несколько человек, но узнал я только одного, министра иностранных дел фон Риббентропа.
Кребс и Бургдорф быстро провели меня мимо них в другую комнату. За столом, заваленным картами, сидел фюрер Третьего рейха. Когда я вошел, он повернул ко мне голову. Я увидел обрюзгшее лицо и бессмысленный взгляд. Фюрер попытался встать. Пока он поднимался, к своему ужасу, я заметил, как дрожат его руки и одна нога. Лишь с большим трудом ему удалось встать. Он протянул мне руку. С кривой улыбкой, едва слышным голосом он спросил, не встречались ли мы раньше. Когда я ответил, что 13 апреля 1944 года он награждал меня дубовыми листьями к Рыцарскому кресту, он сказал: «Я припоминаю имя, но не помню лица». Его собственное походило на оскаленную маску. Затем он тяжело опустился в кресло. Даже когда фюрер сидел, его колено двигалось, словно часовой маятник, только немного быстрее» (генерал Гельмут Вейдлинг. Последняя битва за Берлин – Der Endkampf in Berlin; впервые опубликовано в журнале «Военная история». М., 1961. № 10–11).
Тем временем русские заняли Потсдам. Они находились на Тельтов-канале, в районах Фридрихсхайн и Те-гель. Также они вошли через Шпандау в Дёбериц.
Герингу не терпелось принять на себя власть Гитлера. Он находился в Оберзальцбурге и понятия не имел, что происходит в Берлине. Около полудня ему позвонил его начальник штаба, генерал Коллер. Будучи изолированным в заповеднике Вердер, Коллер чувствовал свою полную бесполезность и, с разрешения Йодля, вылетел на «Хейнкеле-111» в Баварию. Когда Геринг спросил его, как обстоят дела в Берлине, Коллер сказал, что фюрер грозился застрелиться и что игра окончена. И быстро добавил, что, когда он покидал Берлин, Гитлер еще не выполнил свою угрозу. Коллер считал, что Берлин способен продержаться еще неделю, однако город уже почти полностью блокирован. «Вчерашним решением стать Верховным комендантом Берлина Гитлер фактически сложил с себя верховное военное и политическое руководство», – ободряюще заявил Келлер.
Геринг извлек на свет божий закон, обнародованный 29 июня 1941 года, то есть через несколько дней после начала Русской кампании. Согласно ему, он уполномочивался действовать в качестве заместителя или преемника фюрера, если по каким-либо причинам сам Гитлер станет не способен исполнять свои властные функции. Боулер, глава партийной канцелярии, и Ламмерс, начальник Имперской канцелярии, заверили Геринга, что закон по-прежнему в силе.
В соответствии с этим и была составлена телеграмма Гитлеру. В ней фюреру сообщалось, что Геринг примет на себя всю полноту власти над рейхом, если только до 22:00 того же дня не получит от фюрера противоположных указаний. Как только телеграмму отправили, Геринг почувствовал себя так, будто мантия пророка уже лежит на его плечах. С новой энергией он вознамерился уже на следующий день лететь к Эйзенхауэру и «в мужском разговоре начистоту» договориться о капитуляции.
Однако надеждам Геринга было суждено разбиться вдребезги, когда в 9:00 вечера пришел ответ фюрера. Он был полон ярости. Гитлер был далек от неспособности продолжать исполнять обязанности главы государства, и Герингу решительно запрещалось предпринимать «какие-либо шаги в указанном вами направлении».
В тот день Кейтеля и Йодля снова вызвали в бункер – в последний раз. Тем временем Гиммлер начал воплощать в жизнь принятое днем ранее – по крайней мере, на бумаге – решение. Он издавал обращение за обращением к жителям Берлина. Его заявления звучали частью оптимистично («Мы с честью и как подобает мужчинам исполним свой долг, подав тем самым пример всей нации!») и частью угрожающе («Помните, что каждый, кто защищает или одобряет меры, способные ослабить наше сопротивление, не кто иной, как предатель!»).
Появлялись все более заметные признаки того, что моральный дух людей начинал падать. Некоторые сетевые магазины начали раздавать прогорклое масло по полкило, бесплатно и без талонов. Женщины яростно бились за него.
На Реппихштрассе видели повешенного на фонарном столбе солдата. «Я, ефрейтор Леманн, был слишком труслив, чтобы защищать женщин и детей. За это меня повесили».
Вечером русские заняли Фронау и большую часть Панкова и Кёпеникка. На линиях метро C, D и E прекратилось движение.
На улицах появился первый выпуск Panzer Bear. Заголовок газеты гласил: «Боевая сводка для защитников великого Берлина». Обращение Геббельса («Помните…») появилось на первой полосе под заголовком «Важное предупреждение от фюрера». Невозможно с какой-либо степенью достоверности установить, кто издавал газету или где она печаталась. Вероятно, несколько служащих министерства пропаганды выпустили ее на скорую руку в конторе Ганса Фриче[65], немецкого радиокомментатора, которого впоследствии оправдали на Нюрнбергском процессе. Panzer Bear, как оказалось, стал последней нацистской газетой Берлина.
«В самый первый вечер пребывания (в Берлине) Вейдлингу стало ясно, что имеющиеся в его распоряжении силы могли лишь на очень короткое время остановить значительно превосходящие их силы русских, если вообще смогли бы это сделать, и что лучше всего полностью выйти из Берлина и отступать на запад вместе с группой армий «Висла» (шаг, который в значительной степени избавил бы жителей Берлина от ненужных страданий, а вермахт от огромного числа жертв, не говоря уж о том факте, что тысячам немецких военнослужащих не пришлось бы несколько лет томиться в русском плену).
Когда 56-й танковый корпус только вошел в Берлин, в его составе находились:
1) 18-я моторизованная танковая дивизия (генерал-майора Рауха); относительно целая и незамедлительно брошенная на защиту столицы;