Предполагалось, что в тот день, 27 апреля, шлюзы Ландвер-канала в Шёнеберге и мосты в Мёккерне неподалеку от вокзала Анхальт будут взорваны и затоплены специальными саперными подразделениями Верховного главнокомандования. Что якобы получилось в результате, записано в дневнике офицера, служившего в танковой дивизии «Мюнхеберг». (Сам дневник приводится у Юргена Торвальда, цитата из работы.)
«Внезапно на наш командный пункт хлынула вода. Крики, вопли и проклятия наполнили тоннель. Люди дерутся у лестниц, ведущих через вентиляционные шахты на улицу. Вода в тоннелях прибывает. Толпа охвачена паникой, люди спотыкаются и падают на рельсы и шпалы. Дети и раненые брошены, людей затаптывают насмерть. Их накрывает вода. Она поднимается на метр или больше, затем медленно сходит. Паника не прекращается несколько часов. Многие тогда утонули».
Совершенно непонятно, как могли нормальные взрослые люди и дети в их сопровождении утонуть в воде глубиной всего в метр. В действительности же, когда в октябре 1945 года из тоннеля откачали воду, там не обнаружили ни единого утонувшего – мужчину, женщину или ребенка. Только трупы тех, кто был ранен. Они лежали на путях, как на наиболее удобном месте. На станции «Александерплац», затопленной по другой причине, нашли тела, лежащие рядами на соломенных матрасах, подтверждая, что они не могли погибнуть, пытаясь вынырнуть из воды.
Фрицу Крафту, отставному чиновнику муниципалитета, отвечавшему за берлинское метро, возглавлявшему послевоенные восстановительные работы, названные факты показались недостаточно драматичными. Ему известно три пути, по которым вода заливала метро.
1) Прямое попадание в потолочный свод тоннеля под Шпре между станциями «Музей Меркишес» и «Клостерштрассе»;
2) Минирование подземного тоннеля под Ландвер-каналом. Вода прорвалась только там, где была сделана пробоина, но ее немедленно откачали. Здесь никто не утонул.
3) Отказ главных электрических насосов из-за общего отключения электричества. Образовались лишь небольшие лужи.
(Герр Крафт добавил, что все те журналисты, которые годами просили его описать те события, неизбежно теряли всяческий интерес, как только он начинал рассказывать им правду.)
27 апреля русские заняли Шпандау, продвинулись глубже в районы Шёнеберг и Кройцберг, назначили бургомистра Мариендорфа и, наконец, захватили аэродром Гатов. Произошли перестрелки между немецкими полицейскими и солдатами. Повсюду появлялись летучие военно-полевые суды. «Судьями» обычно были очень молодые офицеры СС. В своем секторе генерал Муммерт, командир дивизии «Мюнхеберг», отказался признавать любые военно-полевые суды. Части его дивизии были вынуждены оставить Потсдамскую площадь и темными подземными тоннелями отступить на Ноллендорфплац. Параллельным курсом солдаты Красной армии выдвинулись на Потсдамскую площадь.
Во время вечернего совещания в бункере фюрера министр иностранных дел, Науман, доложил, что Гиммлер начал переговоры с западными союзниками, однако его предложения по односторонней капитуляции были отвергнуты. Присутствовавший на этом совещании Вейдлинг описал, что вслед за этим последовало: «Фюрер, явно потрясенный, долго смотрел на Геббельса, а потом пробормотал что-то, чего я не смог понять. С этого момента в Рейхсканцелярии к Гиммлеру относились как к предателю». Гитлер велел доставить к нему на носилках фон Грейма, произвел его в фельдмаршалы и назначил главнокомандующим люфтваффе. (Некоторые источники называют более ранние даты этого назначения.) Начальник Генерального штаба люфтваффе Коллер, возвратившийся на аэродром Рехлин после непродолжительного ареста эсэсовцами, связался с Греймом по телефону. Коллер вспоминает: «Я поздравил его с производством в фельдмаршалы, но добавил, что его назначение на бесперспективный пост главнокомандующего люфтваффе достойно скорей соболезнования, а не поздравления. На что Грейм ответил: «Да, тут вы правы».
В тот же день Болдт записал в своем дневнике:
«Целую неделю женщины, дети, старики, больные, раненые, солдаты и беженцы Берлина были вынуждены жить в подвалах и среди руин. От нормальной системы снабжения не осталось и следа. Жажда еще хуже, чем голод, потому что воды не было уже несколько дней. И, вдобавок ко всему, постоянные пожары и удушающий дым».
В тот же день судьба настигла и анонимную женщину, книгу которой мы уже цитировали:
«Снаружи остановилась бесконечная колонна снабжения: откормленные кобылы с жеребятами, жмущимися к их ногам; коровы, мычащие, чтобы их подоили. В гараже напротив уже установили полевую кухню. Впервые мы могли различить отдельные лица: широкие, круглые, с коротко остриженными волосами, сытые, невозмутимые. Ни одного гражданского. На какое-то время улица принадлежит русским. Но можно ощутить шепот и дрожь под всеми домами. Если бы кто смог описать истинную картину этого перепуганного подземного мира большого города. Укрывшаяся в глубине жизнь распалась на мелкие, изолированные друг от друга частицы. А снаружи яркое голубое небо. …Через внутренний двор я отступаю в коридор подвала, думая, что ускользнула от него, когда внезапно – вот он, стоит рядом и следует за мной в подвал. Переступая с ноги на ногу, он освещает лучом своего армейского фонарика одно лицо за другим – а их около сорока, – время от времени задерживаясь то на одном, то на другом женском лице. Подвальное племя цепенеет».
Эта женщина немного знала по-русски и могла поговорить с этим мужчиной. И хоть в следующие несколько недель это сослужило ей добрую службу, в тот день пользы не принесло:
«Я кричу и кричу… Позади с глухим стуком захлопывается дверь подвала. Один хватает меня за кисти рук и тащит по коридору. Другой сжимает мне горло рукой, и теперь я больше не могу кричать. На самом деле, из-за боязни быть задушенной, у меня пропадает всякое желание кричать. Вот я уже на полу, голова на нижней ступеньке лестницы. Чувствую холод плитки под моей спиной. Из моего пальто что-то со звяканьем выпадает. Должно быть, мои ключи от дома, моя связка ключей. Один стоит на страже в дверях наверху, другой лезет мне под нижнее белье…»
Пока все это происходило, адъютант Вейдлинга, перед самым дневным совещанием в бункере фюрера, повстречался с Евой Браун. Болдт записал свои впечатления о ней:
«Она сидела за столом в приемной и принимала участие в оживленной беседе с Гитлером и несколькими его ближайшими соратниками. Гитлер слушал ее. На ней был плотно облегающий серый костюм, подчеркивающий ее хорошую фигуру, элегантные туфли и изящные наручные часики, украшенные бриллиантами».
В течение дня Гитлер долго обсуждал, как лучше наградить генерала Венка, когда тот в конце концов освободит столицу.
«В тот день была прорвана внутренняя линия обороны Берлина. Подкрепления, отозванные с запада, юга и севера, добились не более чем локального успеха, да и то лишь в секторе, контролируемом 20-м корпусом (12-й армии). Корпусу, посредством внезапной атаки, удалось соединиться с гарнизоном Потсдама в районе крайней юго-западной точки озера Швиловзе. Но соединение осуществилось по столь узкому коридору, что русские смогли легко вбить в него клин, тем более что у немцев не хватало людей, чтобы закрепиться на своих позициях» (Иоахим Шульц. Последние тридцать дней – Die letzen dressig Tage. Штутгарт, 1951).
28 апреля 1945 года
«Рано утром русские навели понтонные мосты через канал рядом с шлюзами Галле и вскорости переправили на другой берег довольно много танков. С этого времени бои шли за каждый дом, разрушенное здание и воронку от снаряда. Обе стороны несли большие потери. В нашем случае они были вызваны не только огнем орудий противника, но еще и обрушением зданий под непрерывным артиллерийским обстрелом. Тем не менее в этот день и на следующий солдатам дивизии «Нордланд» удалось удерживать занятые ими позиции, если не считать нескольких прорывов русских, которые быстро ликвидировали. Особую роль в обороне сыграли наши орудия, особенно французские противотанковые расчеты. Эжен Вало, французский унтер-офицер, за двадцать четыре часа подбил 6 танков противника, полностью выведя из строя 2 танка Т-34 в Нойкёльне. По моему представлению его наградили Рыцарским крестом, который я имел честь вручить ему днем 29 апреля в присутствии своего штаба и его французских товарищей, специально приглашенных в мой освещенный свечами командный пункт в тоннеле метро. Обращаясь по-французски, я сказал, что стойкость этого молодого добровольца служит образцом того, что мы ждем от французских солдат, рядовых воинов, которые заслужили признание на полях сражений по всему миру. В тот же самый день командир 503-го танкового подразделения, майор Герциг, получил Рыцарский крест из рук генерал-майора Монке. Это были две последние подобные награды» (Крукенберг, цитата из работы).
В тот день генерал Рейман позвонил Вейдлингу из Потсдама, чтобы доложить, что генералу Венку удалось соединиться с его, Реймана, частями на юге, близ Ферха. Эти новости, немедленно переданные Кребсу, а через него и Гитлеру, произвели на бункер фюрера гальванизирующий эффект. «К несчастью, – заметил Рефиор, – это оказалось последним, что мы слышали о Венке».
Тем временем советская администрация назначила генерала Берзарина комендантом Берлина[74].
«ПРИКАЗ
Начальника гарнизона и Военного Коменданта Берлина о регулировании политической и социально-экономической жизни города
№ 1 г. Берлин 28 апреля 1945 г.
Сего числа я назначен начальником гарнизона и комендантом города Берлина.
Вся административная и политическая власть по уполномочию командования Красной армии переходит в мои руки.
В каждом районе города по ранее существующему административному делению назначаются районные и участковые военные комендатуры.
Приказываю:
1. Населению города соблюдать полный порядок и оставаться на своих местах.
2. Национал-социалистическую немецкую рабочую партию и все подчиненные ей организации («Гитлерюгенд», «Фрауэншафт», «Штудентенбунд» и проч.) распустить и деятельность их воспретить.