Фрау Гитлер сидела слева от мужа, слегка повернув к нему лицо и сжав колени, словно школьница. Если не считать присутствие пресловутого цилиндра, только плотно сжатые губы и побелевшие ноздри выдавали тот факт, что она приняла яд.
Борман прошел через приемную и комнату для совещаний в помещение охраны и приказал троим эсэсовцам помочь Линге вынести тела. Тем временем Линге отодвинул стол и стулья. Он принес серые армейские одеяла и расстелил их на полу.
Эсэсовцам и Линге было тесно в маленькой комнате. Остальные, подглядывающие из любопытства – такие, как руководитель гитлерюгенда Аксман, – могли только бросить прощальный взгляд на тело Гитлера через дверной проем приемной. Линге говорит, что они действовали очень быстро. Эсэсовцы, Линге и Кемпка, подняли завернутые тела вверх по лестнице. Возможно, им помогал адъютант, Гюнше. Тела положили в длинную траншею среди руин в саду Рейхсканцелярии.
Похоже, никого не заинтересовало, почему траншею глубиной почти полтора метра вырыли всего в метре от бомбоубежища. На самом деле это была не траншея, а ров для фундамента; рядом стояла бетономешалка и валялись доски для опалубки.
Линге отметил смятенное состояние всех, принимавших участие в этой похоронной церемонии. И хотя были предприняты меры, чтобы запастись необходимым горючим, никому и в голову не пришло, что вылитый на голую землю бензин попросту впитается в нее. Чтобы промоченное бензином тело вспыхнуло, его следовало положить не на землю, а на что-то деревянное.
И опять же, сколь безнадежной ни казалась бы ситуация для самих присутствующих на церемонии, маловероятно, чтобы эсэсовцы испытывали желание пойти на самоубийство рядом со своим фюрером, разведя небольшой костер и поливая его бензином из канистр. Одно лишь то, что начальник гаража, Кемпка, уцелел, доказывает, что он не мог участвовать в уничтожении тела фюрера именно таким способом[81]. И все же многие документы утверждают, будто эсэсовцы поступили именно так.
На самом деле произошло следующее: завернутые тела, перед тем как облить бензином из нескольких канистр, положили в длинную, не продуваемую ветром траншею. И только тогда усилия поджечь одеяла спичками увенчались бы успехом. Нет ничего проще, чем зажечь пропитавшиеся бензином шерстяные одеяла – достаточно всего лишь поднести к ним зажженную спичку. Однако из-за обстрела всего сада Рейхсканцелярии так сильно дуло, что спички гасли одна за другой. Было бы абсолютно безрассудно спускаться в траншею и пытаться зажечь спичку там, потому что поднимающиеся вверх пары бензина моментально взорвались бы. На самом деле в траншею никто и не спускался.
Вместо этого несколько человек поспешили к невысокой наблюдательной вышке возле входа в бункер. Здесь Линге скрутил лист бумаги, чтобы сделать жгут, и, находясь под прикрытием входа, поджег его и швырнул на трупы. На пропитанной бензином земле вспыхнули голубые, окаймленные черным языки пламени. И все равно они не смогли справиться со своей задачей и обеспечить кремацию.
Когда я спросил Линге, что за бумагу он использовал для жгута, он инстинктивно поднес правую руку к левому рукаву своего серого пиджака. И объяснил свой жест тем, что у его униформы имелись длинные обшлага, которые он использовал как карманы для всяких отчетов и бланков. Бумаги такого рода к тому времени стали бесполезны, и он скрутил из одной из них жгут. Кстати, хотя Линге сам скрутил и бросил жгут, на самом деле поджег его лично Борман.
Позднее, когда выяснилось, что огонь не уничтожил тела, Борман приказал восьми эсэсовцам похоронить останки. В захоронение поместили и двух отравленных собак Гитлера, Блонди и Вольфа. Погребение произвели в воронке от бомбы, в четырех метрах от траншеи. Эсэсовцам вовсе не улыбалось умирать из-за покойника, и они как можно быстрее покончили с этим делом. Тела забросали тонким слоем мешанины из песка, каменного крошева и щепок.
Берлин сдался; и всех, кто находился в Рейхсканцелярии, взяли в плен. В бункере фюрера не осталось ни одного немца.
Затем наступили те первые майские дни, когда «каждый день находили по два мертвых фюрера», как сказал автору один из редакторов официальной советской «Истории Великой Отечественной войны», генерал Болтин. По мнению Болтина, тело Гитлера не найдено и по сей день. Но в этом генерал Болтин ошибался.
Весь Берлин пылал, и многие тысячи тех, кто пытался отчаянно цепляться за жизнь, погибли в разрушительных пожарах или под обломками. И все же самый могущественный из всех немец не смог осуществить свое желание – быть преданным огню после смерти.
Еще с тех пор, как Гитлер решил стать политиком, его величайшей амбицией было иметь право решающего голоса на планете. Мысль о том, чтобы оказаться во власти других – пусть даже в качестве трупа, – была для него равносильна проклятию. Помимо того что он втайне боялся попасть в плен живым и оказаться выставленным в клетке на всеобщее обозрение – страх, который, возможно, был не таким уж необоснованным, – его также ужасала мысль о том, что могут сотворить с его телом враги. И ради того, чтобы не попасть им в руки, живым или мертвым, Гитлер подготовил свою немедленную кремацию.
Ничего не могло было быть проще, обладай те, кто отвечал за исполнение приказа, хоть толикой здравого смысла и предусмотрительности. Тот факт, что эти люди не смогли завершить столь простое дело, показывает всю степень замешательства, беспомощности и паники, которые господствовали среди тех, кого оставил после себя Гитлер. И это также показывает еще одно – их полнейшее равнодушие к человеку, который до того времени являлся их величайшим кумиром.
Теперь у каждого была одна лишь цель: спасти собственную шкуру. Но даже среди ближайших соратников Гитлера, обязанных ему всем, личная преданность пережила смерть фюрера. Умершая рядом с ним женщина оказалась, возможно, единственным человеком, который испытывал к нему истинные чувства. В отличие от Геринга и Гиммлера она не совершила никаких преступлений, за которые победители могли бы предъявить ей претензии. Если мы вспомним, как была обнаружена мертвая Ева, ее спокойствие (по Линге), дистанцию, которую она сохраняла от Гитлера в своей смерти, несомненно, чтобы как бы подчеркнуть внутреннее одиночество Гитлера, которое давным-давно уже стало его официальным состоянием, – если иметь все это в виду, вполне можно усомниться, действительно ли Ева Гитлер-Браун была таким наивным и простым созданием, как о ней чаще всего говорили. В любом случае то, как она ушла из жизни, заслуживает огромного уважения.
Но вернемся к воронке от бомбы. Огонь обуглил труп Гитлера, но не уничтожил его. Тело Евы Браун, а особенно ее голова, пострадало значительно сильнее. Искусственные зубы расплавились, хотя настоящие частично уцелели. Тонкий слой мусора над телами слабо защищал от непогоды. Первые дни мая выдались холодными и дождливыми. Естественное разложение замедлила сама процедура, призванная уничтожить тела, – кремация. Наружные ожоги и обугленные куски одеял выполнили роль консервантов.
Со 2 мая русские безраздельно господствовали во всем Берлине. Имя Гитлера беспрестанно повторялось ими в звучных приказах, воззваниях, в прессе и по радио. Он олицетворял собой силы зла, которые опустошили Россию до самой Москвы и Кавказа. И теперь, когда русские добрались до последнего убежища Гитлера, что могло быть более естественным, чем обрести полную уверенность в том, что слухи о смерти фюрера не являлись многочисленными фальсификациями? Для этого требовалось опознать тело. Более того, можно было ожидать, что русские доставят тело или хотя бы его фотографии Сталину как вещественное доказательство их великой победы.
Приступая к исследованиям для этой книги в Москве, я считал вполне возможным отыскать тело. Но если его действительно сохранили, хотя бы на фотографии, то все концы оказались тщательно запрятанными.
Существует множество свидетельств тому, что русские придавали огромное значение местонахождению тела Гитлера. Например, когда генерал Чуйков впервые встретился с генералом Кребсом в Берлине, помимо всего прочего он хотел знать, что случилось с телом Гитлера.
Кребс ответил: «Согласно его последней воле, оно было сожжено в Берлине. В тот же самый день».
Чуйков, находившийся на телефонной линии с маршалом Жуковым, своим командующим, тут же передал последнему эту информацию: «…было сожжено в Берлине. В такое трудно поверить, но именно это говорит мне генерал. Он привез письмо от Геббельса и Бормана…»
В тех случаях, когда у русских появлялись даже малейшие подозрения, что немецкий военнопленный может знать хоть что-то о последних днях Рейхсканцелярии и о смерти Гитлера, они допрашивали его снова и снова – днями, неделями и даже иногда годами. Пилот Гитлера, Ганс Баур, прошедший через все подобные допросы, в своей книге «Я возил самого могущественного человека на Земле» описал, что происходило на подобных допросах: «Мне предлагали деньги, работу в Чили; мне даже позволили бы жить в России, если бы я посчитал, что в Германии для меня небезопасно, если только я скажу им, где сейчас Гитлер. Это было какое-то безумие».
Но, хоть и не вызывает сомнения, что русские предпринимали настойчивые усилия, дабы установить, что случилось с Гитлером или его телом, не существует свидетельств тому, что они поместили труп – как утверждают многие – в обитый свинцом гроб и сделали подлинные его снимки, как и тому, что они составили официальный отчет об обнаружении и окончательном уничтожении тела. И все же Москва заранее сделала обширные приготовления, вплоть до формирования специальных команд, в чьи обязанности входило найти Гитлера, живым или мертвым.
Одной из таких поисковых команд руководил подполковник Иван Клименко. В начале 1965 года московское новостное агентство «Новости», чьим основным занятием являлось снабжение исходными материалами по событиям в СССР иностранных журналистов, попросило Клименко, теперь уже полковника, рассказать о своей деятельности в качестве руководителя поисковой команды. Более интересным, чем его собственное изложение, оказалось повествование его переводчицы, лейтенанта Елены Ржевской, в то время юной студентки. В форме романа, озаглавленного «Весна в шинели», она описала св