Когда я, готовя свой репортаж, находился в Москве, задавал эти вопросы всем, кто готов был их выслушать, и кое-кому, кто не был к этому расположен. И получил поразительный ответ, который следует учитывать при рассмотрении отношения всех причастных к делу в 1945 году, но который, с моей точки зрения, не должен влиять на отношение к данной теме современных советских историков: Сталин, сказали мне, пришел в такую ярость из-за того, что Гитлер не попался ему в руки живым, что никто не осмелился сообщить ему, что Гитлер мертв[85].
Таково было положение вещей в сталинской России, так что подобный поворот событий вполне вероятен. Но теперь, когда Сталина нет уже несколько лет, документы, собранные в Берлине и, предположительно, хранящиеся в архивах Красной армии, должны быть рассекречены. По ряду намеков, полученных в Москве, я посчитал, что дело может быть предано огласке во время празднования Дня Победы в Европе. Однако во время международного конгресса современных историков, проведенного по этому случаю в Москве, по данной теме не было сказано ни слова. Однажды мы наверняка узнаем содержание отчета о вскрытии, и тогда действительно поймем, что стало с телами Гитлера и его жены. Похоронили ли их тайно на территории госпиталя в Бухе и сровняли место с землей, дабы нацисты, как старые, так и новые, не устроили из него место паломничества? Или, в конце концов, есть что-то правдоподобное в моей теории свинцового гроба или растворения трупа в кислоте.
Если отчет о вскрытии и в самом деле предполагает, что Гитлер умер от яда, а не от пули, то не исключено, что подобное заключение базировалось на идеологических соображениях, а не на факте клинического обследования. Гитлер, принимающий яд подобно множеству трусов, вписывался бы в коммунистическую точку зрения куда лучше, чем Гитлер, тянущий руку к своему пистолету – как подобает мужчине. Лично я привык считать, что отравление больше соответствовало личности Гитлера. Однако недавно у меня появился повод поменять свое мнение, и мне хотелось бы прежде, чем перейти к следующей главе, кратко разобраться с этим случаем.
В течение многих лет изучения личности и деятельности человека, оказавшего столь значительное влияние на историю нашего столетия, у меня сложилось впечатление, что в душе Гитлер был богемным типом: чувственным, эмоциональным человеком, которому пришлось преодолевать собственный страх перед изоляцией с таким же трудом, с каким он многие годы не позволял себе окончательно порвать с обществом, на котором он паразитировал и которое ненавидел всеми фибрами своей души.
Мне показалось, что перед тем, как порвать все связи с обществом, точнее, с людьми – что произошло примерно в то время, когда он напал на Советский Союз, – Гитлер искал расположения масс не только из политических соображений, но и потому, что нуждался в их духовной поддержке. У меня сложилось впечатление, что если бы гигантская сила воли этого человека – своего рода душевный подъем, длившийся целых двадцать пять лет, – вдруг ослабла, то он оказался бы колоссом на глиняных ногах, слабым и избалованным по своей сути существом. Задаваясь вопросом, что выберет такой человек с ослабленной силой воли – застрелится ли, как подобает мужчине, или примет яд, я уверенно склонялся ко второму варианту.
До того момента я слышал только о двух инцидентах в жизни Гитлера, когда он использовал оружие: однажды, будучи еще молодым «революционером», он выстрелил в потолок, призывая к тишине и вниманию во время ныне печально известного сборища в мюнхенском пивном зале «Бюргербройкеллер», и позднее, когда разыграл сцену самоубийства перед своей покровительницей, фрау Бехштейн, с целью вытянуть из нее денег. В обоих случаях он вел себя как богемный сумасброд, коим я его и считал.
Однако эта картина распалась, когда в ходе исследований я столкнулся с бывшим камердинером Гитлера, Линге. Его вклад в проблему самоубийства мы уже изложили. Тем не менее он, буквально мимоходом, упомянул еще об одном факте, а именно о том, что найденные возле Гитлера два пистолета долгое время являлись постоянными спутниками фюрера. Тот, что побольше, он держал под рукой, на ночном столике, а с тем, который поменьше, никогда не расставался с 1919 года и носил в специальной кожаной кобуре, вшитой во все его брюки.
Другими словами, когда Гитлер ездил на встречу с Муссолини, когда выступал в Рейхстаге, когда слушал «Сумерки богов» рядом с Винифред Вагнер[86], когда аплодировал фортепианным импровизациям Путци Ганфштенгля[87], когда принимал Чемберлена и папского нунция или пил кофе на веранде Дома германского искусства среди общества утонченных дам – во всех этих случаях при нем был пистолет.
Где бы Гитлер ни находился, он всегда чувствовал себя авантюристом и завоевателем, который в любой момент должен защитить свое положение от любых конкурентов силой оружия. Следовательно, он являл собой не столько богемный, сколько бандитский тип, всегда готовый к худшему, – темная лошадка со «дна» Вены, откуда он и происходил. Такой Гитлер вполне мог застрелиться…
Вполне возможно. Нам никогда этого не узнать, как и еще многое об обстоятельствах странной смерти этого загадочного человека.
Читатель может задаться вопросом, почему я поверил в заявление Линге о том, что пистолеты являлись неразлучными спутниками Гитлера, когда я сомневался в его утверждении, будто Гитлер покончил с собой. Все очень просто. Линге, гражданин и деловой человек, не из тех людей, кто станет лгать ради самой лжи. Но 30 лет назад эсэсовца Линге выбрали из множества претендентов на пост личного камердинера Гитлера, и он находился на этом посту, который нельзя причислить ни к рядовому, ни к среднему рангу, в течение 11 лет, вплоть до самой смерти своего господина. За это время Линге сделался – если не был с самого начала – фанатичным приверженцем человека, которому удалось обрести власть не только над своим камердинером, но и над всей нацией. Следовательно, он не стал бы лгать во имя лжи о фюрере, и даже если бы он и другие члены ближайшего окружения Гитлера сговорились поддерживать миф о «великом фюрере», не стал бы утверждать, будто тот поступил так, как подобает мужчине, то есть застрелился. Сколько людей могло принимать участие в заговоре? Всего трое: Линге, Геббельс и Борман. Из этих троих Геббельс мертв, Борман исчез и с огромной долей вероятности, предположительно, тоже мертв. Остается один Линге. Кто, кроме него, на самом деле видел мертвого фюрера? Эсэсовцы, которым Борман приказал помочь Линге? Так ли это? Линге, здоровенный, как медведь, говорит, что, как только зашел в комнату, сразу сдвинул в сторону мебель, принес одеяла и расстелил их на полу. Разве не могло быть такого, чтобы он, по договоренности с Борманом и Геббельсом, поднял тело фюрера с канапе и по-быстрому завернул его в одеяла до прихода других очевидцев? Сам Геббельс, когда его в день смерти Гитлера спросили, действительно ли Гитлер застрелился, ответил: «Да, он выстрелил себе в висок и лежал на полу». Тот выстрел мог оказаться выдумкой – почему бы и нет, раз нам известно, что выстрел, услышанный человеком, ожидающим его снаружи, мог оказаться не чем иным, как просто сказкой? Но, говоря, что Гитлер лежал на полу, Геббельс еще и противоречит Линге (согласно которому Гитлер сидел на канапе), или же он должен был войти в комнату после того, как Линге завернул мертвого Гитлера в одеяла. Заявления Аксмана по этому вопросу еще более невероятны. Он утверждает, что пришел вслед за эсэсовцами Бормана, когда в комнате было и без того тесно, чтобы кто-то еще мог войти. Так что вполне возможно, что кроме Бормана и Линге на самом деле никто не видел тела Гитлера. (Остается открытым вопрос, видел ли его Геббельс?) Следовательно, не потребовалось никакого особого заговора, чтобы заставить мир и потомков поверить в сию историю.
С другой стороны, утверждение Линге, что Гитлер всегда имел при себе пистолет, не включено в его «официальное» повествование, и это не то, что он вызубрил наизусть и механически повторял несколько раз до этого; замечание вырвалось у него случайно, и я не думаю, что он знал – или знает – до сегодняшнего дня, каким важным оказался этот фрагмент информации. По этой причине он заслуживает большего доверия, чем его история о самоубийстве Гитлера.
Нам остается лишь сказать, что этот человек, которого больше всех фотографировали, о котором составлено больше всего документов в наше время, закончил жизнь при более чем загадочных обстоятельствах.
Глава 11. Акт о капитуляции
Смерть Гитлера наступила слишком поздно, чтобы хоть как-то повлиять на общую ситуацию. (Возможно, он решил покончить с собой, когда узнал о своей неспособности переломить ход событий.)
В момент смерти Гитлера делегации офицеров с белым флагом следовало бы покинуть бункер, добраться до ближайшей позиции русских и сообщить, что смерть фюрера положила конец противостоянию. Два часа спустя об этом знал бы весь Берлин – и русские, и немецкие войска, как и мирное население, большая часть которого все еще скрывалась в подвалах.
Но такое решение было бы слишком простым и слишком разумным. Вместо этого оставшиеся восприняли политическое завещание фюрера серьезно и занялись формированием нового правительства. В частности, Геббельс и Борман даже не думали прекращать борьбу; они всерьез считали, будто у них есть личное и политическое будущее. Меньше всего их волновало то, что их дальнейшее вмешательство приведет к гибели множества людей и вынудит миллионы берлинцев продолжать свое пещерное существование среди руин.
За день до смерти Гитлера военный комендант Берлина, Вейдлинг, все еще колебался. Следовало ли ему, мог ли он и должен ли он действовать вопреки приказам фюрера и прорываться с боем сквозь стальное кольцо советского окружения? Утром 30 апреля он и несколько командиров дивизий, которым каким-то образом удалось пробиться к нему, окончательно – хоть и не без колебаний – приняли решение предпринять попытку прорыва. Час «икс» был назначен на 22:00. Под градом бомб и снарядов командующие секторами вернулись на свои командные пункты.