[93]. С большим полотнищем белого флага в одной руке и катушкой телефонного провода в другой Дуффинг двинулся вперед перебежками и прыжками, укрываясь от огня собственных товарищей. Когда он приблизился к немецким позициям метров на сорок, стрельба прекратилась. Теперь полковник мог идти выпрямившись. Дуффинг заметил, что немецкий офицер наблюдает в бинокль, как он прокладывает провод. Но кабель оказался слишком коротким – не хватало метров пятнадцати, и идею прямой связи Геббельса с генералом Чуйковым пришлось оставить.
Когда Дуффинг приблизился к офицеру с биноклем, который оказался фюрером СС, тот арестовал его. «Что за безумие, – подумал Дуффинг. – Полный хаос. Все сошли с ума». Из сектора «Z» Дуффинг позвонил Борману и попросил дать указания фюреру СС немедленно пропустить его к канцлеру Геббельсу; Борман отдал приказ, однако офицер отказался подчиняться. «Здесь действуют только приказы СС». Поэтому пришлось звать к телефону бригаденфюрера Монке, и только тогда Дуффингу позволили продолжить путь к Геббельсу.
Дуффинг:
«Мы находились в небольшом помещении со скамьями вдоль стен. Время от времени в комнату заглядывали Борман и Монке. Геббельс вел себя спокойно, говорил внятно и учтиво. У меня не создалось впечатления, будто он напуган – не то что Борман и другие, кого я видел в Рейхсканцелярии. Что касается Бормана, то мне показалось, что он объят ужасом и дрожит за свою жизнь. Я хотел отрапортовать по-военному сжато, однако Геббельс не спешил. …Он спросил, сколько еще мы могли бы продержаться. Я ответил так: «Самое большое два дня; после чего наши силы превратятся в изолированные очаги сопротивления». Затем Геббельс спросил, считаю ли я, что переговоры генерала Кребса способны принести какой-либо успех». «Не думаю, – ответил я. – Все время, что я там находился, русские настаивали на немедленной капитуляции». На что Геббельс воскликнул: «Я никогда не соглашусь на это, никогда!» Наконец, около 11 часов, Геббельс с неохотой сказал: «Возвращайтесь и приведите назад Кребса. Я хочу услышать, что ему есть сказать».
Дуффинг еще раз перешел линию фронта. Он позвонил Кребсу с русского командного пункта, и ему сказали, что из Москвы ответа пока еще нет. Затем генерал попросил попытаться предпринять что-нибудь по поводу линии связи с Рейхсканцелярией. Дуффинг взял еще провод, но только он собрался наконец нарастить его, как снаряд перебил основную линию. Снова позвонил Кребс. Он сказал, что ответ из Москвы наконец-то поступил и что Дуффингу следует ждать его в пункте перехода.
Ближе к обеду, под непрерывно усиливающимся шквальным артиллерийским огнем, Кребс вернулся в бункер фюрера. Здесь Дуффинг спросил, есть ли у генерала какие-нибудь дальнейшие приказания для него. Кребс ответил, что нет, ответ русским будет отправлен в письменном виде. «Возвращайтесь обратно к Вейдлингу».
Ожидая в бункере Вейдлинга, Дуффинг наблюдал за происходящим. «Люди вбегали и выбегали. Повсюду царили паника и беспомощность». Генерал Бургдорф присел рядом с ним и спросил о встрече с Чуйковым. Присутствовавшая здесь же секретарша заметила, что Дуффинг порвал по пути брюки, и зашила их. Мимо пронесли одного из детей Геббельса. Кто-то шепнул полковнику на ухо: «Сейчас им сделают укол».
Потом Бургдорф заявил: «Как у главного адъютанта фюрера, у меня нет выбора – я застрелюсь!» Немного погодя Кребс объявил о своих собственных планах на самоубийство словами: «Нет отчаянных ситуаций – есть только отчаявшиеся люди». Около 10:30 вечера Вейдлинг и Дуффинг решили вернуться на свой командный пункт на Бендлерштрассе.
В конце дня Чуйкова навестил генерал В. Соколовский[94], заместитель командующего фронтом Жукова. Чуй-ков же, которому безумно хотелось хоть немного поспать, с превеликим трудом боролся со сном.
В 10:20 вечера Соколовский сказал ему: «Один последний рывок, и мы победим. Нам осталось преодолеть всего двести – триста метров. Но вместо того, чтобы взять позиции противника штурмом, мы еле ползем».
На что Чуйков сухо ответил: «Мы еле ползем, потому что люди знают, что война в любом случае выиграна. Они безумно устали. И не хотят погибать в Берлине».
Да и все остальные на Шуленбургринг были вымотаны до предела, окурки в пепельницах сыпались через край. Время от времени Чуйков снимал трубку телефона. Со времени обеда с членами политуправления прошло уже больше суток.
«Что, они прорвались через Бельвюштрассе? Отлично. Только не останавливайтесь. Молодцы. Осталось всего сто метров».
Вишневский записал: «Все мы нуждались в сне. Было очень поздно. Чуйков прилег на софе. Вокруг все спокойно. Соколовский задремал в своем кресле».
Вдруг снова зазвонил телефон: советские войска только что вышли к представительству Швеции, и шведский поверенный в делах не преминул поздравить русских с победой. Должно быть, шведы резко «перешли на другую сторону», поскольку тут же поспешили сообщить первым встреченным ими русским офицерам, что всю войну только и делали, что занимались защитой советских граждан. «Пусть шведы успокоятся! – рявкнул принявшему звонок адъютанту. – Приказываю: вести себя вежливо. Все». Слово «все» заканчивало каждый второй приказ Чуйкова. В этот Первомай оно звучало не менее сотни раз.
Наступило 2 мая. Чуйкова знобило от переутомления, и он укрылся шинелью. В 1:25 утра не успел он заснуть на своей софе, как его разбудил адъютант: «56-й танковый корпус высылает к нам еще парламентеров». – «Да и пускай себе высылают, – раздраженно ответил Чуйков. – А мы хотим спать». До смерти утомленный генералом Кребсом, он больше слышать не желал ни о каких парламентерах[95].
На сей раз с пальмовой ветвью явился генерал Вейдлинг. Многое же должно было случиться, прежде чем военный комендант Берлина решил наконец сдаться.
У Геббельса сложилось впечатление, что Кребс не приложил достаточно усилий, чтобы обеспечить временное прекращение огня, и что, более того, пошел на неприемлемые уступки русским. Поэтому он решил в течение часа отправить нового эмиссара. Никто не может точно сказать, кем был этот человек; нам известно только то, что его отправили. Волерман припоминает замечание, отпущенное то ли Вейдлингом, то ли Дуффингом во время последнего совещания командующих на Бендлерштрассе поздно вечером 1 мая, будто Геббельс обвинил генерала Кребса в том, что тот «вопреки приказу не передал Жукову ультиматум» (вот так!); и поэтому он, Геббельс, «отправил к русским второго посланника с письмом, объявляющим о признании недействительными всех договоренностей, достигнутых генералом Кребсом, и заявляющим, что Берлин будет сражаться до конца».
С советской стороны имеется тому некоторое подтверждение. Антонов, командир 301-й пехотной дивизии, рассказал мне в Москве, что лично принимал второго эмиссара Геббельса вместе с его сопровождающими: «1 мая мой командный пункт находился в бывшем датском посольстве, рядом со штаб-квартирой гестапо. Когда объявили о прибытии парламентеров, мы создали специальную группу во главе с моим начальником штаба. Это происходило во второй половине дня. Немцы привели с собой переводчика, бегло говорившего по-русски. Всего их было четверо. Кажется, большинство – офицеры, с полковником во главе (были еще 2 майора). Первым делом полковник сообщил нам о женитьбе Гитлера на Еве Браун. Чем немало удивил нас. Затем мы услышали, что Гитлер отравил свою немецкую овчарку, чтобы проверить яд, который потом принял сам».
«Вы уверены, что эмиссар Геббельса упоминал яд?» – спросил я.
«Я абсолютно уверен, что все эти люди, а особенно полковник, настаивали на том, что Гитлер отравился. Они не могли ничего сообщить нам о правительстве Дёница (которого тогда не существовало), однако утверждали, что преемником Гитлера являлся Геббельс и что они пришли по его указанию. Немного погодя я получил приказ оставить переговоры и немедленно занять Рейхсканцелярию. Немецкий полковник сказал, что я мог бы связаться с Рейхсканцелярией по телефону, и оказалось, что это действительно возможно. Он с кем-то там переговорил – не знаю, с кем именно. Во всяком случае, ему приказали вернуться. Мы отправили двоих немецких офицеров в штаб корпуса (то есть взяли в плен), а остальных отпустили. На время переговоров, которые, учитывая время на звонки и ожидание ответа, длились три-четыре часа, боевые операции на моем участке были приостановлены».
Вскоре Антонов приказал своим людям штурмовать Рейхсканцелярию. «Уже темнело, когда мы приготовились к последнему штурму. Едва мои люди пошли в атаку, когда вернулся тот же самый полковник с белым флагом и другим составом сопровождающих. Они сообщили, что Геббельс и его семья приняли яд[96] и что адмирал Дёниц теперь единственный преемник фюрера. Так, всего за два часа, мы узнали о двух немецких правительствах».
Здесь мы снова немного опередим события и приведем до конца повествование Антонова:
«Через день после того, как мы заняли Рейхсканцелярию, мой командир корпуса, товарищ Рослый[97], прибыл на наш командный пункт и сказал: «Ну что, герой, давай-ка посмотрим, как у нас идут дела». Мы взяли «мерседес» из Рейхсканцелярии и немного проехались. Что первым бросилось мне в глаза, так это как много штатских устремилось наружу из подвалов Рейхсканцелярии. Все лежало в руинах; двор завален трупами. Люди подбирали тела и складывали их как дрова, штабелями. Мы прошли через главные ворота. Подвал был забит ранеными. Мы сказали им, чтобы они проветрили помещение, ведь на улице чудесный день. Когда они спросили, стреляют ли еще снаружи, мы ответили: «Нет, все закончилось». Верхние этажи были явно эвакуированы, все лестницы разрушены. Командир корпуса осмотрелся и сказал мне: «Пошли отсюда, тут все ясно». Только мы собрались уходить, как к нам подошел раненый немецкий офицер и спросил, что будет с ним и его ранеными товарищами. Генерал ответил: «Первым делом вы должны выздороветь. А потом постарайтесь снова стать людьми». Когда наш переводчик перевел эти слова, все, кто мог, зааплодировали.