Вейдлинг покачал головой и, ни слова не говоря, протянул Соколовскому текст своего приказа. В черновике было написано следующее:
«30 апреля фюрер покончил с собой и, таким образом, оставил нас, присягавших ему на верность, одних. По приказу фюрера мы, германские войска, должны были еще драться за Берлин, несмотря на то, что иссякли боевые запасы, и несмотря на общую обстановку, которая делает бессмысленным наше дальнейшее сопротивление.
Приказываю: немедленно прекратить сопротивление.
Вейдлинг, генерал артиллерии,
бывший комендант берлинского
оборонительного района».
Когда текст перевели, Чуйков заметил: «Слово «бывший» здесь лишнее. Вы все еще комендант».
Присутствовавший в числе прочих русский генерал Пожарский спросил: «Думаете, есть необходимость упоминать клятву верности?»
Чуйков: «Оставим все как есть. Это его приказ. Отпечатайте его и поставьте дату».
Вейдлинг: «Это будет приказ или обращение?»
Чуйков: «Приказ».
Теперь последнее предложение расширили: «Каждый час, который вы продолжаете сражаться, добавляет ужасных страданий жителям Берлина и нашим раненым. По соглашению с Верховным командованием советских вооруженных сил, я призываю вас немедленно прекратить сопротивление».
«Сколько сделать копий?» – спросил переводчик.
Чуйков: «Двенадцать».
Вейдлинг: «У меня большой штат, включая двух начальников штаба и двух отставных генералов. Все они могут оказать помощь в выполнении всех принятых нами соглашений о капитуляции».
Уже стучали клавиши пишущей машинки, на которой печатались копии приказа.
Вейдлинг: «Я оставил свою шинель в Рейхсканцелярии. Можно ее принести?»
Чуйков: «Конечно».
Соколовский – Чуйкову: «Нелегко ему это далось».
Семенов, член Военного совета: «Верно. Но приказ он составил очень грамотно. Подчеркнул и клятву верности, и изменившиеся обстоятельства. И он не из их правительства. Этот приказ нацелен на будущее».
Другой генерал из штаба Чуйкова предложил: «Следует немедленно довести приказ до немцев. Он окажет ошеломительный эффект».
Чуйков пригласил всех присутствующих на чай. Стол накрыли в соседней комнате. Во время завтрака русский корреспондент несколько раз спрашивал о местонахождении тела Гитлера. Кто-то ответил ему: «Да кто его знает». Немцам предложили вина, однако Рефиор сказал: «Немцы почти никогда не пьют так рано». Вейдлинг сел за стол молча. Похоже, он глубоко погрузился в собственные мысли. Затем, совершенно неожиданно, произнес: «Это вторая проигранная мной война».
Позднее его перевели в политуправление Красной армии, в небольшое здание с заколоченными досками окнами в Йоханнистале. Русских поразило то, с какой тщательностью генерал был одет: на нем были бриджи, светлые гетры и, разумеется, вечный монокль. Вскоре доставили и тех двух генералов, о которых Вейдлинг говорил Чуйкову, Войташа и Шмид-Данкварда; с Бендлерштрассе прибыл майор с портфелем, а с ним и Дуффинг.
Офицеры политуправления попросили Ведлинга сделать граммофонную запись текста приказа о капитуляции. Ведлинг несколько минут подумал и сказал: «Раз уж начал, нужно идти до конца». Военные корреспонденты, Спасский и Медников, принесли аппарат для звукозаписи и поставили его на стол перед Вейдлингом.
Здесь присутствовал и Гус. Когда Вейдлинг спросил, как произносится фамилия генерала, Жуков или Жуйков, Гус объяснил, что фамилия генерала Чуйков, а Жуков – это маршал. Он записал оба имени на листке бумаги, сначала латинскими, а потом еще и кириллическими прописными буквами. Затем Вейдлинг переключил свое внимание на звукозаписывающий аппарат и, обнаружив, что он фирмы Presto, заметил, что аппарат, должно быть, американский. У русских сложилось впечатление, что это открытие слегка успокоило генерала. И они не ошиблись; среди немцев бытовал популярный миф, будто войну выиграла якобы не столько сама Красная армия, сколько техника, которую она получила от американцев.
По-военному отрывистым и спокойным голосом Вейдлинг зачитал приказ. Спасский, который контролировал звук через наушники, попросил генерала прочитать его еще раз. В этот момент включили громкоговоритель. Немцы сидели застыв, словно статуи. Комнату наполнил голос Вейдлинга: «Берлин, 2 мая 1945 года. Приказ…»
Когда все закончилось, воцарилась полнейшая тишина. Потом Гус попросил: «Прослушайте, пожалуйста, всю запись, чтобы убедиться, что все сделано правильно». Пока в небольшой комнате с заколоченными окнами в третий раз звучал приказ о капитуляции, Вейдлинг сидел, уставившись на аппарат, его руки дрожали. У генерала Войта-ша подергивалось лицо. Генерал Шмид-Данквард прикрыл поднятое вверх лицо ладонями. Майор с командного пункта Вейдлинга обмяк на своем стуле, его голова склонилась чуть ли не до колен. Полковник фон Дуффинг барабанил пальцами по столу.
Немедленно изготовили копии записи и во все части Берлина отправили фургоны с громкоговорителями, дабы возвестить обращение Вейдлинга среди развалин. И именно посредством этих фургонов, а не по радио берлинцы узнали, что война окончена. То, что произошло позднее, в Реймсе и Карлсхорсте, Чуйков описывает как документ о капитуляции[100]. Он провел четкую черту между ним и собственно самим актом капитуляции: «Мы, солдаты, рассматриваем капитуляцию противника полной и окончательной лишь тогда, когда он, потерпев физическое и моральное поражение на поле боя, поднимает руки и сдается на милость победителя. С этого момента все устремления армии и народа считаются увенчавшимися успехом». И этот момент наступил 2 мая 1945 года, в Берлине.
Глава 12. Иваны
Когда армия США достигла Эльбы близ Торгау, она остановилась на западном берегу реки в ожидании подхода Красной армии. Американцам не пришлось долго ждать. Как и во времена Наполеоновских войн, и в начале Первой мировой, главным русским силам предшествовала конница. Покачиваясь в седлах, всадники Красной армии скакали словно ковбои, с карабинами поперек седел и нагайками в руках. Казалось, они примчались без остановки от самых волжских степей.
Увидев, как они вылетают из соснового леса, американцы на мгновение решили, что это Голливуд снимает очередной вестерн прямо посреди Саксонии.
Затем русские принялись форсировать Эльбу на плотах и небольших лодках, под игру аккордеонов с музыкальных фабрик Торгау. Затем последовало бурное празднество под набирающими почки деревьями, украшенными портретами Сталина и Рузвельта. К празднику с радостью присоединились бы и местные девушки, однако у американцев имелся строгий приказ не вступать в неформальные отношения, к тому же они были убеждены, что всех европейских женщин необходимо окунуть в лизол и хорошенько посыпать дустом. Европа казалась им на редкость грязным местом.
Однако энтузиазм и безграничное восхищение Красной армией среди «джи-ай» оказалось столь велико, что вскоре они уже кружились по траве вместе с очаровательными и жизнерадостными девушками Красной армии – во всяком случае, для съемки кинохроники. Позднее, в Берлине, эти же девушки вызывали немалое восхищение, когда, в качестве регулировщиц, вскидывали вверх красные флажки, освобождая путь советским танкам.
Эти девушки не только регулировали потоки транспорта, но и играли существенную роль в советской системе обеспечения войск. Их подразделения не носили каких-то особых названий – как и сами русские не использовали особых терминов, чтобы отличать мужчин-красноармейцев от женщин в составе Красной армии. Для них было совершенно естественным, что девушки должны сражаться на войне наравне с мужчинами, а не в сомнительного свойства частях вроде немецких «блиц-девушек»[101]. Девушки такого типа – только без каких-либо служебных обязанностей, – существовали и в Красной армии, но только в офицерских кругах. Таких сдержанно называли «походно-полевыми женами»[102].
Так на берегах Эльбы мир «Радиостанции союзных сил» и оркестра Гленна Миллера столкнулся лицом к лицу с грустной и протяжной мелодией «Марша Красной кавалерии»[103]. Русские выглядели утомленными боями, тогда как американцы беспечными и скучающими от однообразия Европы. Единственными возбуждающими интерес людьми, с которыми они столкнулись, оказались русские, с которыми они теперь вместе пили вино, привезенное ими с собой на грузовиках из Рейна.
Дабы укрепить дружбу, русские навели через Эльбу паромную переправу – плот с длинным канатом. Он оказался не слишком прочным, чтобы перевозить грузовики, но его вполне хватало для довольно приличной группы людей, пары низкорослых лошадей или небольшого автомобиля.
Одному американскому корреспонденту взбрело в голову, что, быть может, есть возможность совершить поездку в Берлин, город, в котором, согласно «Stars and Stripes»[104], дела шли просто ужасно. Почему бы, подумал он, не посмотреть на русских в гуще боя вместо того, чтобы выпивать с ними здесь, на Эльбе, в ожидании конца войны? Он убедил начальника американской службы снабжения, офицера в ранге подполковника, который болтался без дела и знал несколько слов по-польски, и майора ВВС США присоединиться к нему. После недолгих пререканий они уговорили русских перевезти на пароме их джип и, запасшись провизией и картами, присоединились к русской колонне, движущейся на восток.
Все трое чувствовали себя так, словно предприняли путешествие в другое столетие.
«Их армия, хоть и до некоторой степени механизированная, по сути была крестьянской, – написал корреспондент. – Тем апрельским днем их длинные беспорядочные колонны, их лошади и повозки напомнили нам крестьян из русской литературы, едущих на сельскую ярмарку по берегам тихого Дона. На открытом фланге этой длинной процессии, передовая часть которой уже достигла Берлина, мы видели солдат, роющих стрелковые ячейки или подготавливавших позиции для противотанковых орудий».