«Собрали всех корреспондентов, кого смогли найти. Мы выехали из Берлина и на полпути к фронту увидели фейерверк из трассирующих пуль и снарядов, осветивший весь горизонт. Мы поняли: война окончена. Больше ничего это не могло означать. Вдруг мне стало плохо. Мне было стыдно перед другими, но пришлось попросить шофера остановиться, и я вылез. Мои горло и пищевод сдавило спазмом, меня рвало слюной и желчью. Не знаю, почему это случилось. Возможно, отпустило нервное напряжение. Все четыре года войны я как мог старался держать себя в руках, и думаю, у меня это получилось. Но теперь, когда вдруг все закончилось, у меня просто сдали нервы. Мои коллеги не подшучивали надо мной; они молчали, потому что знали, каково мне».
Симонов встретил свою Аннелиз Х. в лице старого служителя Зоопарка. Будучи впечатлительным по натуре, Симонов перемещался по Берлину от одной войсковой части к другой, пока наконец не оказался в штаб-квартире Чуйкова вскоре после того, как генерал принял от Вейдлинга капитуляцию берлинского гарнизона. «…Мы были расстроены, что упустили шанс хотя бы присутствовать на переговорах; я даже не видел ничего из самого взятия Берлина. Успел лишь захватить последние судороги, смертельную агонию гитлеровского фашизма».
Вечером 2 мая или, самое позднее, 3 мая (Симонов не называет точную дату) странствия привели его к полуразрушенной стене берлинского Зоопарка.
«Железнодорожный мост завален мертвыми телами. Свежая, еще не свернувшаяся кровь на дороге. Здесь продолжала сопротивляться небольшая группа СС. Возле путей два искореженных пулемета и около 15 трупов вокруг, включая двух женщин в форме СС. Как всегда, вид убитых на войне женщин вселял в меня ужас и сожаление.
Мы перелезли через развалины стены и остановились перед слоновником, большую часть которого разрушили бомбы. Там прохаживался унылый и голодный слон. Старый служитель сказал, что животное голодает. Он и его жена все время оставались в зоопарке, а когда я заговорил с ним на своем ломаном немецком, он тут же попросил корма для животных.
Затем он предложил показать то немногое, что осталось от зоопарка. Он водил нас повсюду, заботливо и с должным почтением, словно ничего не случилось. На дорожке лежали мертвые немцы. На скамейке находилось тело мертвого советского солдата с закутанной в шинель головой. Его положили на скамью, а похоронить времени не было. Смотритель не обращал внимания на мертвые тела, а говорил только о животных. Ситуация становилась все более странной. Наконец мы подошли к вольеру гиппопотамов (бегемотов). Один лежал на искусственной скале и тяжело дышал. Другой плавал в воде, мертвый, из его бока торчал стабилизатор неразорвавшейся мины. Я смотрел на стабилизатор и думал, что, если расскажу об этом, мне никто не поверит. Второй гиппопотам плюхнулся в воду и плавал вокруг своего мертвого приятеля кругами – соблюдая дистанцию, словно чуял опасность.
Обезьянник. Несколько наших солдат стоят перед большим котлованом, в котором скачут маленькие обезьянки. Солдаты выглядят усталыми, лица в копоти, однако они с любопытством разглядывают животных. Один прыгает через загородку и ловко ловит обезьянку, которая тут же его кусает. Мне показалось, что он готов убить бедное животное. Но он смеется и восклицает: «Смотри-ка, кусается!» Говорит он это весело и с изумлением, словно маленькое существо напомнило ему что-то приятное, никак не связанное с войной. Затем солдат отбрасывает обезьяну, теряет к ней всякий интерес, перелезает через загородку, устало переходит дорожку и вытягивается на скамейке неподалеку от скамьи с мертвым товарищем.
Служитель ведет нас к небольшому кирпичному домику. Открывает двери и говорит, что это тоже обезьянник с самыми большими в Европе гориллой и шимпанзе. Домик внутри где-то 6 квадратных метров и разделен прочной решеткой. За ней лежат на чем-то вроде бетонного возвышения, разделенного еще одной решеткой, огромная горилла и очень большой шимпанзе. На полу перед платформой два мертвых эсэсовца. Еще один привалился к платформе, его автомат все еще у него на коленях. Выше его неподвижно лежат в своих клетках горилла и шимпанзе. Только сейчас я заметил, что они тоже мертвы, их темная кровь струйками стекает на бетон. Служитель стоит в дверях. Видно, что ему очень жаль обезьян. Он просто молча стоит и по-стариковски покачивает головой. (Эта горилла – знаменитый Понго. Он погиб от двух колотых ран в грудь. Никому не известно, кто их нанес.)»
Однако мы не хотим, чтобы у читателя сложилось впечатление, будто Берлин населяли исключительно зомби, которые нырнули под прокатившуюся над ними волну войны, чтобы потом как ни в чем не бывало вынырнуть на поверхность. Имелось достаточно предприимчивых людей, которые принялись плавать по этим волнам. Чтобы выжить, следовало не только избегать бомб и снарядов, но и намного более опасных вербовочных команд или летучих полевых судов. Чтобы спастись от них, требовались немалое везение или хитрость – желательно и то и другое вместе. Хитрости Вильгельму Фандерлу было явно не занимать. Он стал последним главным редактором нацистского 12-Uhr-Blatt и был решительно настроен не попасться патрулю через пять минут после полуночи.
Его бегство от вербовочных команд началось в типографиях Темпельхофа, куда издательство Deutscher Verlag (бывшее Ullstein Verlag) переехало, когда стены его здания на Кохштрассе и Маркграфенштрассе обрушились вокруг работавших внутри людей.
«К счастью, у нас имелось несколько номеров в отеле «Адлон». Наш исполнительный директор, Висснер, снял их, когда работа еще шла в центре города. Те из нас, кто не мог добраться до дома во время почти непрерывных авиационных налетов или чьи дома разбомбили, обычно ночевали там. Даже переехав в Темпельхоф, мы неизменно отправлялись на ночь в «Адлон». Он служил нам местом встреч, там мы могли оставить записки друзьям и знакомым. …В отеле все еще можно было побриться и время от времени помыться холодной водой. У кого имелись припрятанные дома бутылка вина или сладости, приносили их в «Адлон», где все делилось поровну. Солдаты с фронта, который подбирался все ближе, также имели обыкновение собираться в «Адлоне». От них, а также от немногих оставшихся в Берлине иностранных дипломатов мы черпали сведения о том, что происходило на самом деле. Никакие новости не поощряли нас оставаться здесь, и те, кто мог, покинули Берлин при первой же возможности…»
Почтовая служба использовала «Адлон» как запасной почтовый ящик. Когда обычную доставку пришлось приостановить, почтальоны оставляли дипломатическую и другую, выглядевшую важной почту в отеле, зная, что здесь самый подходящий центр сбора корреспонденции. После капитуляции мешки с ней сложили в неповрежденном крыле отеля.
21 апреля, согласно Фандерлу, следующее сообщение «распространилось по «Адлону», как лесной пожар: доктор Геббельс созывает важную пресс-конференцию. Всем редакторам, должностным лицам и т. п. следовало незамедлительно явиться в его квартиру на Герман-Геринг-штрассе. Будут сделаны новые важные заявления. Одни говорили о «фантастическом чудо-оружии», другие ожидали новостей о секретных переговорах Сталина и Черчилля. В любом случае все надеялись, что эта поспешно созванная конференция принесет новости о решительной перемене к лучшему. Нас в «Адлоне» уведомили явно слишком поздно, поскольку, когда мы появились, Геббельс уже говорил. Дверь в личный кинотеатр, где он выступал со своим обращением, оказалась распахнутой настежь. Мы на цыпочках прошли к ней по длинному коридору. В этот момент неподалеку разорвался снаряд, но Геббельс продолжал говорить, будто ничего не случилось. До нас долетали только обрывки его речи. Неожиданно рядом с нами остановилась его жена. Они с дочерью Хельгой вернулись из бомбоубежища. Фрау Геббельс послушала мужа, потом развернулась, обняла Хельгу и тихо сказала нам: «Это конец. Если останетесь живы, передайте моему сыну, Харальду, что я люблю его, и скажите, чтобы он не забывал свою мать. Больше мы с ним не увидимся». Потом она протянула нам руку; то же самое сделала Хельга. Девочка улыбалась. Мы выслушали еще несколько фраз Геббельса. Они звучали примерно так: «Когда-то фюрер завоевал Германию, имея в своем распоряжении всего 7 человек. Если возникнет необходимость, я стану защищать Берлин с таким же количеством людей. Всем вам есть что делать, у каждого свой пост. Берлин никогда не сдастся большевикам».
Двери распахнулись, и Геббельс вышел. Мы отступили назад, и он прошел, не обратив на нас ни малейшего внимания. Потом мы заговорили все разом. Недоумевали, о чем вообще была конференция. Он не сказал абсолютно ничего, чего бы мы уже не знали, и никому не было нужды выслушивать от него, как близко подошли русские…
На следующее утро я на всякий случай прихватил с собой свою портативную пишущую машинку и направился в типографию в Темпельхофе. Несколько сотен метров все еще имелась возможность проехать на метро, но остаток пути пришлось преодолевать пешком. Я так часто прятался в укрытия, что добрался до Темпельхофа только поздно вечером. В редакции, размещавшейся в выходившем на канал полуподвале, оказалось полно народу. Они были рады, что их полку прибавилось. Мне сказали, что исполнительный директор, Висснер, ушел только час назад. Он распорядился, чтобы все мы рассматривали свою работу как действительную военную службу на фронте. Газете следовало выходить как обычно, а курьеры будут снабжать нас статьями из министерства пропаганды.
На следующий день мы отправили курьера в министерство на Вильгельмсплац. Прежде чем он вернулся, прошло много часов. Он рассказал, что всех мужчин хватают прямо на улице и отправляют на военную службу; беспрепятственно передвигаться позволено только людям с документами, подписанными лично «рейхскомиссаром обороны доктором Геббельсом». Ему самому в министерстве выдали такой документ, и под конец пути он держал его зажатым в зубах, где его хорошо видели останавливавшие его бесчисленные патрули. Все мы по достоинству оценили столь важный документ.