Книготорговец: «Когда они пришли, всех нас охватила паника. Нацистская пропаганда и рассказы беженцев отложили на нас свой отпечаток. На Курфюрстендамм прокатилась волна самоубийств, и не только среди нацистов. Мы просто не могли себе представить своего будущего под русскими».
Полковник: «Москва заслужила бы благодарность всего нашего народа, если бы они пресекли акты насилия, особенно в отношении женщин. Но настоящая ненависть приберегалась для западных союзников, которые, как мы тогда считали, бросили нас на произвол русских».
Фрау Л.: «Русские части маршировали по нашим улицам, распевая свои мелодичные песни. Один запевал, другие подхватывали хором. Еще несколько месяцев после того, как они ушли, дети Берлина напевали эти мелодии».
Р., бакалейщик: «Они лишь бегло обыскали мой магазин и подвалы. В квартиру даже не зашли. Спросили кофе и удовлетворились тем дрянным эрзацем, который у нас был. Они вежливо поблагодарили меня – один даже по-немецки».
Фрау А.: «У меня квартировал очень приятный русский офицер. Когда он съехал, его товарищ, приземистый капитан монгольского типа, вернулся и сказал, что решил остаться. Он настоял, чтобы мы отпраздновали его возвращение особым завтраком, к которому он принес спиртное. Мои муж и дочь хлебнули алкоголя, к которому он, должно быть, что-то подмешал, и потеряли сознание, после чего он изнасиловал нашу дочь. Мой муж сообщил об этом, и монголоида арестовали. Он умолял суд пощадить его ради семьи. Нам сказали, что его осудили на десять лет».
Герр Шарун, архитектор: «Начать с того, что чиновники их администрации занимались сбором всевозможной статистики – сколько людей было занято в местном управлении, сколько членов НСДАП, сколько имеется автомобилей, каков объем промышленного производства, сколько в городе магазинов, кинотеатров, трамваев, сколько нужно цемента для восстановления города? И если им тут же не предоставляли нужных цифр, они очень сильно раздражались. Мы день и ночь работали над сбором статистики…
Когда последний завод в Рудерсдорфе уже собрались было демонтировать, мой коллега, Д., пожаловался в военную администрацию. И получил завод в качестве персонального подарка. Один из наших знакомых русских офицеров поначалу вел себя с нами грубо и недружелюбно. Однако на Рождество он пришел с коробкой от маргарина, полной сигар, которые, должно быть, собрал на различных официальных обедах, куда его приглашали. Сам он не курил, но знал, что я люблю сигары».
Герр П.: «Перед капитуляцией русские расстреляли за шпионаж двадцатидвухлетнего племянника моего друга – во время внезапной немецкой контратаки возле его дома погибло шестеро русских. Тетю парня, совсем еще молодую женщину, тоже должны были расстрелять. Ей удалось спастись в самый последний момент. Она нашла себе пятидесятилетнего русского обожателя, который много дней подряд исполнял под ее окнами серенады на губной гармонике в шесть часов каждого утра. Другой русский, участвовавший в расстреле ее племянника, принес ей две буханки хлеба, две банки тушенки и целый мешок картофеля».
Р.А.: «Русские расквартировались в техническом училище. Их командир, настоящий коротышка, пригласил всех детей и девушек на праздник. Он объявил, что единственное его желание – это видеть вокруг счастливые лица и чтобы все отведали его угощения. Те, кто были слишком напуганы, могли спокойно не приходить. А самые отважные отлично провели время».
Майор П.: «Снаряжение у них было простым и часто устаревшим, но в их руках весьма эффективным. Можно было бросить русскую винтовку в грязь, и она все равно после этого могла стрелять – в отличие от нашего, более капризного оружия».
Фрау Е.: «Они расположились в садах и на лужайках позади нашего многоквартирного дома. Они спали под шерстяными одеялами и перинами, взятыми в соседних домах. На следующее утро нам показалось, что пошел снег. Это они распороли перины и бросались друг в друга перьями. Однако они с огромным уважением относились к книгам. Того, у кого их было много, они называли «профессор». Им нравилось, когда для них играли на пианино. И восхищались каждым, кто умел играть».
Герр А.: «Они испытывали большое уважение к власти. В первые несколько месяцев они по-дружески относились к каждому, кто мог убедить их, что был антифашистом».
Фрау С.: «Я знаю одного достойного командира фольксштурма, который просто порвал приказ идти в бой. Но кто-то из его же людей донес русским, будто он закопал в саду спортивную винтовку. Его ненадолго арестовали. Когда его отпускали, русский офицер показал ему донос. «Прочтите письмо от этой немецкой сволочи», – сказал он».
Сенатор Ф. (типичный берлинец, который вел чрезвычайно успешные переговоры с русскими): «Порой наши заседания проходили весьма оживленно. Мы кричали друг на друга и стучали по столу, как будто так и надо. «Почему вы так кричите?» – спросил через переводчика русский офицер. «Я думал, – ответил я, – что для вас это нормальный тон». Это его рассмешило. Им нравились такие вещи».
Фрау Г.С., которая жила со своей дочерью-младенцем во время падения Берлина, опубликовала в швейцарском периодическом издании «Женщина в быту и на работе» длинное воспоминание о своем первом опыте встречи с русским солдатом:
«Меня разместили в комнате наверху. Бомбоубежище было набито битком. …Кажется, я дала Анне что-то попить. Мой русский, похоже, удивился, что я не кормила ее грудью, и нарисовал в воздухе пышные формы, искоса глядя на мою довольно тощую грудь. Он подошел к кроватке Анны. Я следила за ним с некоторой тревогой. Но он осторожно провел своей большой ладонью вокруг головки малышки, не касаясь ее. Потом дал мне несколько толстых ломтей хлеба, отрезанных перочинным ножом, и огромный кусок копченой свинины. Наконец предложил мне немного шнапса. Все шло хорошо. Он снова подошел к кроватке Анны, и на этот раз его движения были чуть-чуть более неуклюжими. Он поцеловал ее личико. Я стояла рядом, и он по-дружески обнял меня за плечи и, как бы невзначай, поцеловал меня. И не потому, что я что-то значила, а потому, что была матерью Анны. От него сильно пахло мужчиной – потом, табаком, свежим воздухом. Было прекрасно. Анна смотрела на нас своими большими глазами…»
Фрау Б.: «Когда мы впервые услышали истории о беженцах, то страшно перепугались. Но, если честно, в нас так вколачивали нацистскую пропаганду, что мы больше не верили ничему из того, что нам говорили. Думаю, да, все случилось, когда пришли солдаты. Но многие из нас, включая меня, не думали, что это коснется лично нас и с такой жестокостью, в таком масштабе и с такой систематичностью. А когда это произошло, стало для нас ужасающей неожиданностью. Несмотря на всю пропаганду или, скорее, благодаря ей.
Они пришли вечером, очень молодые солдаты, крепкие парни. Я перевидала очень много истощенных немецких ребят и теперь была впечатлена физическим состоянием этих русских. Воздушные налеты хорошо нас закалили, но эти пришли в подвал со своими автоматами, и вряд ли кому приятно заглядывать в их дула. Я помню, что в первый день, когда насилие происходило по всему Берлину и берлинцы спали группами, чтобы не попасться в одиночку, в город продолжал вливаться бескрайний поток беженцев. Люди шли в Берлин изо всех оккупированных русскими частей Германии, толкая свои ручные тележки. Они надеялись, что в таком большом городе им будет безопасней или можно будет достать больше еды. Но ни один из магазинов не работал. Мы жили тем, что давали нам русские. И еще я помню похороны. Покойников хоронили в старых кухонных буфетах, потому что гробов не было».
В понедельник 21 мая, на Троицу, две молодые немецкие женщины встретились впервые за несколько недель.
«Мы с Ильзой быстро обменялись быстрыми неизбежными вопросами: «Сколько, Ильза?» – «Четыре раза. А ты?» – «Понятия не имею. Мне пришлось прокладывать себе путь через звания, вплоть до майора». Мы сидели на кухне и пили настоящий чай. Ильза еще не закончила свой рассказ, как ее муж извинился и вышел, якобы послушать новости по транзисторному приемнику соседа. Когда он ушел, Ильза скорчила гримасу. «Ха, он не может этого слышать». Похоже, он мучил себя упеками за то, что оставался в бездействии в подвале, когда «иваны» насиловали его жену. В первый раз, в подвале, он находился совсем рядом. Должно быть, для него это были мучительные воспоминания» («Женщина в Берлине»).
Гус прислал нам следующий репортаж того времени:
«На муниципальном кладбище [района Берлина] Лихтенберга устроили полковой командный пункт. Пока С. обсуждал свои заметки с комендантом, мы отправились на кладбище. Мы искали могилы Вильгельма Либкнехта, Бебеля и Меринга. Роза Люксембург и Карл Либкнехт тоже были похоронены здесь, однако гитлеровцы разгромили их могилы. Рядом с кладбищем мы обнаружили большую больницу для железнодорожников. Теперь в ней отдыхал наш полк. Здесь же находился небольшой красивый парк с деревьями, цветочными клумбами и скамейками вдоль дорожек…
Пришла делегация – директор соседней детской больницы и человек из его персонала. У них закончилась провизия, и дети голодали. Полковая канцелярия немедленно выделила им припасы, и, пока их забирали, я поговорил с немцами.
Гус: «Что вы думаете о том, как наше командование обходится с вами? Похоже это на то, что расписывал вам Геббельс?»
Из директора излился целый поток льстивых благодарностей.
Гус: «А вам известно, как ваши солдаты обращались с нашими больными детьми?»
Словесный поток немца внезапно прекратился. Он мучительно выдавил из себя: «Нет».
«Мы знаем, что-то происходило…» – вмешался второй немец. Директор промолчал. Я привел несколько примеров. «Ужасно, ужасно», – пробормотал директор.
Мы расположились на первом этаже дома № 9 по Альт-Фридрихфельд-штрассе. В нем было четыре этажа, и он делился на два блока. Одни ворота выходили на улицу, другие во двор. Жильцами оказались профессиональные рабочие, конторские служащие и один мелкий бизнесмен. Сам дом от бомбежек не пострадал. Был поздний вечер, и все жильцы находились в подвале, где они жили месяцами. Владелец нашей квартиры суетился, помогая нам готовить постели.