Примерно в то же самое время на Шлютерштрассе открылся центр для артистов, которым Пауль Вегенер руководил «подобно Богу Отцу», как выразилась Рут Андреас-Фридрих. Здесь набирали актеров на различные роли во всех берлинских театрах, и здесь же люди могли снабжать друг друга удостоверениями о политической благонадежности и профессиональной пригодности, которые являлись ключами к заветным рационам категории I.
4 июля 1945 года, в Доме радио на Мазуреналлее была основана «Культурная лига за демократическое восстановление Германии», и первые послевоенные годы Дом радио оставался ведущим культурным центром Берлина.
Музыканты Берлинского филармонического оркестра вытащили себя из всеобщей разрухи собственными силами. В марте 1945 года, в Адмиралпаласте и Зале Бетховена, они дали последние концерты в нацистской Германии, в апреле они все еще имели возможность записывать музыку для немецкого радио. Затем часть их инструментов пришлось укрыть в бомбоубежище разбомбленного концертного зала на Бернбургерштрассе, тогда как большую часть отправили в Кульмбах в Баварии. Некоторые из дальновидных музыкантов забрали свои инструменты домой. Сам оркестр отказался от эвакуации в Южную Германию, хотя на этом настаивал сам министр вооружений Шпеер.
В начале мая два музыканта оркестра встретились дома у Фишера, директора оркестра еще с довоенных времен. В течение недели разыскали еще почти сорок музыкантов. Первая репетиция состоялась 17 или 18 мая в школе района Вильмерсдорф. Инструменты из бомбоубежища на Бернбургерштрассе исчезли – никому не известно, куда их утащили мародеры или русские. Фраки и инструменты, отправленные в Кульмбах, также бесследно исчезли. Три года оркестранты выступали в обычных костюмах и играли – кроме тех, у кого остались собственные, – на взятых взаймы инструментах.
А поскольку Фюртванглер, как и большинство немецких дирижеров, пока не прошли денацификацию, оркестр попросил Лео Борхарда, запрещенного в Третьем рейхе дирижера, дирижировать на первом послевоенном концерте в Титаниапаласт. Согласно одному из музыкантов, концерт дали в воскресенье 27 мая, однако Рут Андреас-Фридрих, друг Борхарда, утверждает, что он состоялся в субботу 26 мая. Официальная хроника городского совета Берлина полностью проигнорировала этот концерт, который несомненно должен был стать важной вехой берлинских культурных событий. И хотя не имеет особого значения, 26 или 27 мая давался концерт, это небольшое расхождение показывает, что даже очевидцы, сами принимавшие непосредственное участие в культурной жизни тех лет, часто оказываются неточны, когда дело доходит до деталей, и что многому из впоследствии опубликованного в качестве подлинных материалов от очевидцев событий не во всем можно доверять.
23 августа 1945 года, по трагической случайности, Борхарда застрелил британский военный патруль – в темноте солдат принял английскую машину дирижера за русскую. Преемником Борхарда стал румын Серджу Челибидаке, который в конце войны был студентом Берлинского музыкального училища и который блестяще воспользовался такой неожиданной возможностью.
Денацификация Фюртванглера стала в немалой степени заслугой издательской группы Стихноте. Вернер Стих-ноте – который тогда владел и управлял издательским и типографским домом, а сейчас является директором издательского дома Ульштейна, – в конце войны оказался в Капуте, в земле Бранденбург. Здесь находилось излюбленное место деятелей искусства и науки; перед эмиграцией в США здесь жил Эйнштейн. Вот что рассказал сам Стихноте, когда мы спросили его, чем он занимался в то время:
«Вместе с Кипенхойером, Кукельхаусом и Андреасом Вольфом, в своем укромном месте, мы ожидали появления русских. Когда они пришли – если не ошибаюсь, это было 21 или 22 апреля, – то почти не доставили нам неприятностей. Начать с того, что мы их мало видели. Своих женщин мы спрятали в подвале. Когда русское подразделение пришло обыскивать наш дом, женщин они не заметили, однако часов я лишился в первые же пять минут.
Нам повезло, потому что русские назначили Вольфа, книготорговца, родившегося в России и бегло говорившего по-русски, первым гражданским комендантом Капута. Нет необходимости говорить, как это упростило нам жизнь. Однако, когда я через несколько дней вернулся на свои предприятия в Потсдаме, меня там встретили уже менее благожелательные русские. Как и все остальные типографии, мою опечатали.
Поначалу все мы переживали шок от того, через что только что прошли. Никто и думать не смел строить планы на будущее, когда на кону стояли наши жизни. После того как более или менее снова заработала система рационов, русские ввели свои пресловутые льготы для тех, кого они называли творческой интеллигенцией. Я оказался одним из их бенефициаров.
Невозможно как-то обобщить отношения с русскими. Слишком уж велики различия. Наши встречи с русскими интеллигентами в управлении Тюльпанова оказались наиболее продуктивными. Во время них я познакомился со многими видными и влиятельными русскими. Реабилитация Вильгельма Фюртванглера брала свое начало в моем доме. Живший здесь импресарио русского происхождения свел вместе управление культуры и Фюртванглера. И, к чести русских, они приложили все силы для реабилитации Фюртванглера. Я присутствовал на первом после его возвращения в Берлин концерте в Титаниапаласт и видел, что многие русские были так растроганы, что даже плакали.
Поскольку мы оказались полностью отрезанными от внешнего мира и, более того, от своих друзей – не было ни газет, ни радио, ни телефонной связи, – я решил собирать у себя дома по субботам «посиделки». На них появлялись издатель Питер Шуркамп, художники Пауль Штреккер и Граф Луккнер, профессор Шадевальдт и многие другие. Это было для нас что-то вроде «сарафанного радио». Однако такие встречи имели и свои неудобства. Когда о них стало известно, появилась и мысль о существовании «группы Стихноте», в результате чего русские и коммунисты стали коситься на нас с подозрением.
Вскоре после возвращения в Германию Иоханнес Р. Бехер связался со мной и попросил помочь с организацией «Культурной лиги за демократическое возрождение». Все мы считали, что каждый, вне зависимости от своих политических взглядов, должен принять участие в этом деле. Я стал одним из соучредителей «Культурной лиги в Бранденбурге – вместе с братом Карла Либкнехта, профессором химии Либкнехтом, историком Грисбахом, художником Отто Нагелем и историком искусства, профессором Куртом. Для начала лига организовала выставки и чтения работ своих авторов, лекции и т. п.
Однажды, когда мне удалось убедить профессора Курта провести лекцию о Ван Гоге, он закончил свое выступление цитатой из Ecce Homo Ницше.
«Но я живу в своем собственном свете, я вновь поглощаю пламя, что исходит из меня» (цитируется по: Ницше Фридрих. Сочинения: В 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1990. Перевод Ю. М. Антоновского. – Пер.).
Цитата эта привела к первым разногласиям в «Культурной лиге». Чувствительность в то время была столь велика, что даже такая безобидная цитата из Ницше привела к жестоким спорам.
Поначалу «Культурная лига» не имела ярко выраженного коммунистического уклона и заявляла о себе как об общекультурной организации. Но когда начало усиливаться давление со стороны коммунистов, настоящим ее членам пришлось делать свой выбор – моим стал побег на Запад.
В левое крыло нашей лиги входили Клаудиус, Мархвитца и Бернард Келлерманн, который точно не был коммунистом. Кстати, все эти трое стали членами первой приглашенной в Россию делегации».
Свои заметки Стихноте сделал 20 лет спустя после описываемых событий. Чтобы узнать мнение, составленное в то время, нам следует обратиться к Арнольду Бауэру, опубликовавшему в конце 1945 года статью «От руин к новой жизни? Культура города и пригородов в Берлине»:
«Берлин всегда недолюбливали, и его энергичные обитатели, которых Гете не приемлет, как дерзких и нахальных, постоянно являлись объектом презрения для всей остальной страны. Такое отношение не изменилось и теперь, когда бывшая столица лежит в развалинах. На оптимистическое заявление муниципалитета «Берлин восстанавливается» скептичные провинциалы из других зон отвечают вопросом: «А зачем?»
Однако даже менее раздражительные имеют полное право поражаться всей этой бурной интеллектуальной и культурной деятельности среди такой разрухи. Десять берлинских ежедневных газет непрестанно жалуются на нехватку места, что не позволяет им размещать объявления о предстоящих культурных событиях. Идут широкие общественные дебаты касательно того, стала ли вся эта деятельность реакцией на подлинную потребность самовыражения после двенадцати лет интеллектуального застоя и промывания мозгов или скорей выражением отчаянной потребности людей разной степени талантливости осуществить свои неиспользованные способности – вкупе с желанием ловких дельцов сделать на этом хорошие деньги. Если коротко, не столкнулись ли мы со случаем культурной инфляции? На первый взгляд кажется легко ответить на данный вопрос простым ДА; достаточно всего лишь бросить взгляд на бескрайнее количество культурных мероприятий и образовательных лекций, рекламируемых и обозреваемых в газетах. Бросаются в глаза такие заголовки, как: «В пригороде Берлина, Целендорфе[130], где поощрение искусства стало совершенно особой задачей…» (вместо Целендорфа вполне подойдет любой другой пригород); или что Культурное общество Далема организовывает «вечер культуры», на котором известные лекторы будут говорить с «голосами поэтов, живших три тысячи лет назад». Когда вы читаете программу, на вас обрушивается целый поток знаменитых литературных и исторических величин. Присутствующим обещано, что «…ответы на извечные вопросы человечества дадут Эхнатон, царь Давид, Софокл, св. Франциск Ассизский, Данте, Сервантес, Шекспир… Достоевский, Уолт Уитман и Поль Клодель – в сопровождении величественных пророческих песнопений (вот так!)…».
Такого вот сорта вещи мы читаем в благоприятных отзывах прессы и куче программок. Но если вы убедите себя присутствовать на подобных мероприятиях, то обнаружите, что они неизменно проходят в неотапливаемых школьных залах с листами картона вместо стекол, так что ноги ваши замерзнут – как и эстетическое удовольствие. Это не столько смешно, сколько печально и, несмотря на все возражения и сомнения, заслуживает уважения, поскольку эти люди, несомненно по доброй воле, стараются преодолеть бесчисленные трудности. Настоящие мастера или хотя бы первоклассные любители посвятили себя множеству подобных представлений. Несмотря на всю вполне оправданную критику, не приходится сомневаться, что большое количество энергии, как деловой, так и художественной, огромный энтузиазм и практические навыки пошли на то, чтобы сделать – и поддерживать – Берлин интеллектуальным и культурным центром. Чтобы понять местную культуру Целендорфа, Шмаргендорфа и других пригородов Берлина, над которой так любят насмехаться, нужно припомнить, как непросто было сделать первые неуверенные шаги после катастрофического краха и в иск