Суть пространной статьи Артемия Кивовича Троицкого выражена в следующей цитате: «То, что в истории с ЮКОСом» явное большинство граждан РФ поддерживали позицию Генпрокуратуры и злорадно потирали руки, очень прискорбно. То есть ОЧЕНЬ прискорбно. Не потому, что жалко Ходорковского, а потому, что жалко самих тех, кто потирает ручонки…
Недолго Россия веселилась в девках (давно установлено, кстати, и поэтами, и учеными, что Россия – страна женского рода), захотелось под гнет. Хозяин с правильными задатками нашелся сам собой (спасибо Березовскому) – неяркий, недобрый, из Большого дома… И с чувством глубокого мазохистского удовлетворения Баба Раша села на быстро твердеющую вертикаль власти со всеми ее интимными прибамбасами – пресмыканием, доносами, сладкой неприкрытой ложью, отсосом мозгов со спрямлением извилин и безальтернативными выборами».
Плохо пишет их Артемий («отсос мозгов» и т. п.), просим извинения за долгую цитату, но разобраться с автором придется.
Ну, «неяркий и недобрый хозяин» это, разумеется, наш нынешний президент. Вступаться за него мы не станем, у него защитники найдутся. А вот за Россию, нашу единственную
Родину, мы вступиться обязаны. «Баба Раша» – это неологизм в русофобском жаргоне, такого еще не произносилось. Стилистика тут, конечно, убогая, смешение «американского с нижегородским», но злоба, злоба-то какова! Как нужно ненавидеть «страну проживания», притом оставаясь у нас безбедно обитать и по-наглому ничего не опасаться! Срамную пошлость про мазохизм Бабы Раши и «вертикаль власти» мы даже не затрудним обсуждением, только заметим неумелому журналюге, что не только имя отвратной ему России женского рода, но также прекрасная Франция, добрая старая Англия, сказочная Индия и многие, многие иные страны и государства, даже вполне «демократические», тоже такового рода.
И тут самое время вспомнить в заключение наших заметок, что в России, как бы ни презирали ее Смердяковы любых наций, никогда не стяжать на русофобии широкого и устойчивого признания. Нет-нет, мы имеем в виду не пустяшного рок-писаку из космополитической «Ноги», а крупного и талантливого русского писателя. Пример его впечатляет.
Солидный еврейско-либеральный журнал «Вопросы литературы» (издается теперь раз в два месяца) опубликовал в номере за сентябрь – октябрь 2003 года статью критика К. Азадовского «Переписка из двух углов Империи». Статья, обдуманно поставленная редакцией в открытие номера, посвящена итоговой оценке творчества Виктора Петровича Астафьева, скончавшегося не очень давно. Статья начинается сообщением: «В давние годы я зачитывался Астафьевым». Ну, то давно, а теперь?
К. Азадовский вычислил окончательную цену писателя с беспощадной бесцеремонностью современного банкира: «Нельзя не видеть особенности его мировосприятия: ограниченность исторического и социального видения. Мир Астафьева замкнут и однообразен… Кругозор Астафьева ограничен; его наблюдательный взгляд скользит по поверхности». Дальше можно бы и не продолжать, но критик расширяет и углубляет эту свою оценку. Главнейшее убожество русского писателя из сибирской глубинки – антисемитизм. Наиболее выпукло, по мнению критика, он выразился в переписке с Н.Эйдельманом. Приговор Астафьеву выносится окончательный и обжалованию не подлежит: «он не признал своих заблуждений и ушел, не покаявшись». А в сравнении с растоптанным Астафьевым скромный популяризатор Эйдельман оценен равновеликим Герцену и даже Карамзину.
При этом К. Азадовский учитывает и заслуги В. Астафьева перед «ельцинской» эпохой, которую он именует «великим очистительным потрясением». Писатель, мол, «приветствовал – со свойственной ему страстностью – новое время, слом тоталитарной машины». Ну, цену этого самого «нового времени» недавно четко высказали российские избиратели, но мы о том распространяться не станем. А вот покойный Виктор Петрович в свои последние годы действительно поразил своих поклонников (меня в том числе) своей осатанелой, фонтаном хлынувшей из него русофобией. Азадовский хладнокровно итожит тут: «Именно устами Астафьева произнесен был страшный приговор над Россией». Согласимся, но размазывать подобное не станем. Из уважения к памяти замечательного русского художника.
Зря, зря стелился Виктор Петрович перед русофобскими кругами, даже известное «расстрельное» письмо 1993 года поспешил подписать (в компании, где он был, кажется, единственным русским). Не помогло, а равнодушный прозектор по вскрытии вывел четкое заключение: не наш.
Поучительная история случилась при жизни и после кончины с Виктором Петровичем. Она по-библейски назидательна и очень полезна другим. Тем, кто попытается стяжать славу на поношении своей страны и своего народа. Ничего не выйдет путного. Даже если тот обладает астафьевским талантом.
Россия на перепутье
«Историком я стал по рождению…»
– Сергей Николаевич, читатели знают вас как автора исторических повествований, биографий, исследований. И все-таки вы писатель, художественно осмысливающий историческое полотно, но именно как историк-профессионал. Вы «исторический писатель» или историк-романист?
– Историком я стал по рождению. Нет-нет, речь не идет о каких-то там особых талантах, отнюдь. Просто-напросто есть историческое мышление, особенный исторический взгляд на мир. Вот вы смотрите в перевернутый бинокль, самые близкие предметы отодвигаются куда-то далеко-далеко, зато приобретают удивительную четкость. Это есть некое подобие исторического взгляда на мир.
Историческое мышление, как хребет, поддерживает весь воспринимаемый человеком мир. Часто люди, даже исключительно одаренные, не имеют в природе своей мысли хронологической основы. Вот гениальный Достоевский, у него хронология не присутствует вовсе, в романах очень мало точных датировок, сюжеты по времени не очень продолжительны. То же и Чехов в своих рассказах и пьесах. Ясно, что им обоим и в голову не приходило взяться за исторические темы, даже в их набросках и планах ничего подобного не сыскать. Совсем иное дело – Лев Толстой. Нет, не о «Войне и мире» тут речь, возьмем роман из сугубой тогдашней современности «Воскресение», где время очень протяженно, а прошлое сплетается с настоящим. Что уж тут говорить о Пушкине! Он был, помимо прочего, гениальным историком, в каком бы жанре ни выступал.
Признаться, выражение «исторический писатель» мне не очень нравится, тут некоторая неловкость. В советское время были популярные журналы «География в школе», «Математика в школе» и т. д., но было и «Преподавание истории в школе», ибо «история в школе» – так сказать… Но понятие «историческая проза» (роман, повесть), безусловно, точное. Кстати, во второй половине нашего века писателями стали историки-профессионалы, чего не было во времена Загоскина и Дюма. Таков француз Морис Дрюон или наш Анатолий Левандовский. Думаю, что добротные романы написали бы Петр Павленко или Руслан Скрынников – они к этому уже приблизились.
– Вы считаете себя чьим-то учеником в историческом плане или приверженцем чьей-то школы? Кто ваши учителя?
– Учителя… Да, вопрос этот естествен и даже необходим. Есть известнейшая присловка «скажи, кто твой друг…», но не менее значима и несуществующая: «скажи, кто твой учитель…» Более того, вторая характеристика куда долговечнее: человек может изменить наставлениям учителя, даже отречься от него, но это имя до конца дней земных станет сопровождать его.
Так-то оно так, только для нашего поколения людей, в 1930-х годах родившихся, тут получается несколько особый случай, который, несомненно, станет когда-то предметом любопытных исследований. Чтобы не повторяться, процитирую собственные слова из воспоминательной статьи («Москва», 1997, № 3): «Волею судеб получилось так, что Русское Возрождение (да-да, не побоимся тут прописных букв) началось с насильственно прерванного исторического пути. Вроде бы так: мы, молодые люди тридцатых годов рождения, пришли в школу, не имея ни учителей, ни учебников. Учебники были заперты в «спецхранах», а учителя… Одни были известно где, другие оглушены случившемся. От них глубинного понимания происходящего мы не услышали. И понятно, катаклизм Февраля-Октября так потряс русское образованное общество, что разобраться в нем, тем паче – отработать глубинные выводы было невозможно. Это хорошо видно по сочинениям русской эмиграции 20—30-х годов. Учились мы все самодумкой»…
Так оно и было. Винить некого – судьба. На всех нас это сказалось, и в самом неважном смысле: поздно созрели как гуманитарии, путались на подходах к очевидным истинам. И то сказать, в середине шестидесятых, когда началось Русское Возрождение, В. Кожинов был сугубым либералом, соратничал с Евтушенко, О. Михайлов – полудиссидентом, пресловутым «подписантом», я, многогрешный, – автором скандальных статеек в «Новом мире» Твардовского, а В. Чалмаев, напротив, был беспартийным партпублицистом, печатал «установочные» обзоры в журнале «Коммунист» (где его и меня в равной мере потом осуждали). По остроумному замечанию П. Палиевского, который тоже довольно исколесил кривых дорожек, «мы все блуждали по лесу, но все-таки сошлись вместе на одной поляне». Кажется, никто из нас не смог бы сказать о себе привычные слова: ученик такого-то… Сюда бы я мог добавить своих добрых друзей В. Белова и В. Распутина, А. Ланщикова и М. Любомудрова, М. Лобанова да и всех прочих. Это Фукидид был учеником Геродота, а Платон – учеником Сократа. Нам такого счастья не выпало. Увы. Но закончим сюжет на доброй ноте! Прежнее положение на нашем русском поле начало меняться. Уже достигают общественной известности воспитанники В. Кожинова, А. Кузьмина, М. Лобанова, М. Любомудрова и многих иных деятелей, которые по праву считаются зачинателями Русского Возрождения. Это только первые побеги, а им расти и расти.
– У историков особенно трепетное отношение к источникам. Вы рассказывали как-то о двух школах по отношению к источникам: немецкой и французской. Грубо говоря, немецкие историки предпочтение отдают письменным источникам, а французы числят в источниках все, что имеет отношение к материальной культуре и к жизнедеятельности человека. Себя вы отнесли к французской школе. Так что же для вас источник?