[47]. Историческое значение этой переписки больше обусловлено известностью ее авторов, чем интеллектуальным содержанием, которое состоит главным образом из оправданий (со стороны Курбского) и нападок (со стороны Ивана).
Курбский — потомок смоленско-ярославских князей, был верным слугой и воином царя, отличившимся в кампаниях против татар. Однако в 1564 году он проиграл битву и, опасаясь гнева царя, становившегося все более и более неуравновешенным, бежал в католическую Литву. Оттуда он написал Ивану короткое письмо с объяснением своего дезертирства. Иван ответил длинным и оскорбительным посланием. Переписка продолжалась время от времени в течение 15 лет.
Курбский не оспаривал сам принцип самодержавия: его основная мысль заключалась в вопросе о том, должен ли царь править один или с помощью советников. В своих пяти письмах, полных жалоб на обращение с ним, Курбский настаивал, что хороший монарх с радостью принимает советы именитых людей страны, и хвалил начало царствования Ивана IV, когда тот правил с помощью так называемой Избранной рады. Жизнь за границей дала Курбскому возможность познакомиться с сочинениями Аристотеля и Цицерона, что явствует из одного из его писем, где он ссылается на «естественные законы», которыми руководствовались древние и о которых, как он писал с издевкой, русские ничего не знают[48].
Иван сразу же отверг мысль, что он должен поделиться властью. Как человек может называться самодержцем, если он не правит сам, спрашивал он. С его точки зрения, русские государи всегда правили самостоятельно, без советников. Для подтверждения своих доводов он приводил библейские и исторические примеры, призванные показать, как разделение власти всегда и везде вело к разрушению.
Видиши ли, яко подобно женскому безумию в царстве многих владение: аще и не под единою властью будут, аще и крепки, аще и храбры, аще и разумны, но обаче женскому безумию подобии будут, аще не под единою властью будут. Понеже убо, яко жена не может своего хотения уставить — овогда тако, овогда же инако, — тако же убо и многих во царстве владение — ового убо таково хотение, иного же инако[49].
В своих дипломатических отношениях с иностранными государствами Иван делал различие между правителями «вотчинными» — природными — и «посаженными» — «установленными» и, следовательно, нуждавшимися в совете[50]. Так, в переписке с королевой Англии Елизаветой, после того как она отвергла его предложение о женитьбе, Иван, намекая на палату общин, насмехался над тем, что английская правительница делит власть с простолюдинами, включая купцов («мужиков торговых»)[51]. Вообще, как обнаружил Поссевино, Иван не мог даже слышать, как кто-то хвалил других суверенов, видя в этом унижение для себя[52]. По его мнению и мнению других русских царей, только тот правитель являлся сувереном в настоящем смысле этого слова, кто соответствовал двум критериям: наследовал трон и правил самовластно[53]. На этом основании мысль Курбского о необходимости поделиться властью с советниками Иван нашел неприемлемой.
Подлинный суверен не только не должен был никому уступать свой трон и делиться с кем-либо властью, он не признавал для своей власти и никаких ограничений. Это Иван выразил в одном предложении, столь же кратком, сколь и категоричном: «А жаловати есмя своих холопей вольны, а и казнити вольны же»[*].
Во время междуцарствия, последовавшего за смертью Бориса Годунова в 1605 году, русские аристократы предприняли две попытки ограничить царскую власть, требуя от кандидатов на освободившийся трон согласиться с формальными ограничениями своей власти. Обе попытки потерпели неудачу, потому что не получили поддержки остальной части русского общества, которое воспринимало их как корыстные действия высшего класса.
Первая такая попытка произошла в 1606 году при вступлении на трон князя Василия Шуйского, выходца из старинного знатного рода. Она была предпринята под впечатлением от ужасов правления Ивана IV, заставивших высший класс России осознать необходимость формализации некоторых своих прав, которые позволили бы им защитить себя от произвола царей. При избрании на трон Шуйский подписал — с однозначным намеком на жестокости Ивана IV — «запись», в которой поклялся никого не казнить без соответствующего суда и согласия бояр, не лишать собственности семьи осужденных преступников, не принимать во внимание ложные обвинения и не применять насилие[54]. Согласно Ключевскому, тем самым Шуйский отрекался от «личной власти удельного государя-хозяина и из царя холопов превращал себя в правомерного, так бы сказать, законно- учрежденного государя подданных, правящего по законам посредством установленных учреждений»[55]. Но Шуйский правил только четыре года[*], и его обещания так и не смогли стать традицией.
Вторая попытка ограничить царскую власть произошла после того, как в июле 1610 года Шуйский был свергнут и власть перешла к боярам. Бояре вступили в переговоры с польским королем Сигизмундом III, который предложил в качестве кандидата на русский трон своего сына Владислава. Владислав обещал обратиться в православную веру, не передавать Польше города, принадлежавшие Москве, не конфисковывать частные вотчины и деревни, воздерживаться от вмешательства в церковные дела и строительства католических церквей, уважать боярский титул, не селить поляков и литовцев в русских городах, укрепить правосудие в соответствии с русским законодательством, отдавать земли бездетных землевладельцев их семьям, не вводить новые налоги без боярского одобрения и не разрешать крестьянам передвигаться между Россией и Польшей и внутри самой России[56]. Однако гнев населения, вызванный избранием на русский трон иностранца, оказался столь силен, что вылился в национальное восстание, закончившееся изгнанием поляков из Москвы. Владиславу не удалось занять трон, и уступки, которые он обещал боярам, остались невостребованными.
Григорий Котошихин, русский дипломат, в 1664 году бежавший в Швецию, в своем описании Московии заявлял, что Михаил Федорович, первый Романов, при своем избрании на трон в 1613 году тоже подписал «запись», в которой поклялся ничего не делать без совета с боярами. Эта информация повторялась в нескольких источниках XVII и XVIII веков. Но, несмотря на то что Котошихин был хорошо информирован и его описание Московии весьма достоверно, это утверждение, как правило, не принимается в расчет, потому что документ так никогда и не был обнаружен. Платонов отвергает это свидетельство, считая его «совершенно невразумительным»[57].
Следующая попытка формально ограничить царскую власть, тоже неудавшаяся, будет предпринята спустя столетие.
Хорват-католик Юрий Крижанич (Juraj Kri anic, 1618–1683) принадлежит истории русской мысли потому, что, живя в России (1659–1678), он написал труд по политической истории под названием «Разговоры об владательству» (он стал известен как «Политика»). В нем он поддерживает и монарший абсолютизм, и идею панславянского союза под эгидой московского царя.
Крижанич провел молодость, изучая теологию в Болонье и Риме, затем нашел работу в папской Конгрегации по распространению веры. Он прибыл в Москву, по всей вероятности, чтобы пропагандировать идею славянского союза под религиозным руководством папы и политическим — царя. В 1661 году по неизвестным причинам, возможно из-за отказа принять православие, он был сослан в Сибирь, в Тобольск, где находился до 1675 года; на следующий год ему разрешили покинуть Россию. Как раз в Тобольске он и написал «Политику» (на гибридном славянском языке).
Книга представляет собой амбициозный трактат о политических, экономических и моральных принципах хорошего правления. Честолюбивые намерения сильно превышают способности автора: его текст хаотичен, и ему недостает теоретической основы. В нем присутствуют обширные ссылки на классические авторитеты и иностранные свидетельства о Московии. Вторая из трех частей книги посвящена России. Крижанич вперемешку перечисляет недостатки принявшей его страны — роскошная одежда, неплодородная почва, длинные зимы, худые лошади, злые соседи, — но вместе с тем называет «первую, самую важную и самую главную» причину их безмятежного статус-кво: «совершенное самовладство»[58]. Под «самовладством» он понимает беспрецедентно неограниченную власть, которой обладает русский монарх, — в такой форме ее знает только Россия. Он видит четыре достоинства такого типа власти: она позволяет иметь более эффективную администрацию, может удовлетворять нужды населения, обеспечивает твердую защиту православия, наконец, ей принадлежит заслуга освобождения России от монголотатарского ига. Сравнивая Московию с Польшей в пользу Московии, Крижанич интерпретирует русскую практику всеобщей службы и отсутствие бездельников в качестве ее результата как форму свободы[59]. Однако нельзя сказать, что у него вовсе нет критики по отношению к России: он осуждает начатки тирании, которые прослеживает до Ивана IV и его ближайших преемников.
Крижанич был потрясен невежеством славян и в особенности русских, а также их презрением к знанию и учению. Культурная отсталость, по его мнению, мешала им противостоять немецким вторжениям. Тем не менее у него это является еще одним аргументом в пользу самодержавия: только могущественное, централизованное государство могло бы цивилизовать такую страну. Из-за этой мысли Милюков приписывает Крижаничу идеал просвещенного абсолютизма