[69]. После смерти патриарха Адриана он назначил в качестве «местоблюстителя патриаршего престола» Стефана Яворского.
А после смерти Яворского в 1721 году Петр вообще ликвидировал сан патриарха, заменив его министерством духовных дел, названным Священным синодом и дожившим до революции 1917 года. На протяжении своего существования он возглавлялся мирянами, иногда даже военными.
И при этом Петр не ограничил свои нападки на церковь только административными мерами. Он экспроприировал церковные и монастырские земли, таким образом разрубив гордиев узел, определявший отношения между церковью и государством более двух столетий. Духовенство и монахи, которые не оказали никакого сопротивления этому решительному шагу, были переведены на государственное жалованье. Вопрос об отношениях государства и церкви был решен окончательно — с этого времени русская церковь стала частью государственной администрации.
Политическая теория в настоящем смысле этого слова, не просто как компиляция идей, а как доктрина государства с объяснением его истоков и оснований, законных полномочий и его отношения к обществу, впервые появилась в России во время правления Петра Великого. Произошло это в силу нескольких причин. Во-первых, Петр уменьшил влияние церкви на политику, превратив ее из формально автономной организации в простой инструмент власти. Во-вторых, он был первым русским правителем, рассматривавшим государство как самостоятельный, отделенный от личности монарха институт, которому каждый, включая самого монарха, был обязан служить[*]. И, в-третьих, Петр приказал перевести некоторые из наиболее известных западных политических трактатов, незнакомых русским. К 1730 году, спустя пять лет после смерти Петра, когда Россия переживала кризис престолонаследия, ее ведущие полемисты могли свободно цитировать Бодена, Гоббса, Локка, Гроция и Пуфендорфа.
Путешествия за границу тоже способствовали появлению политической теории в России. До Петра русские путешествовали на Запад только по официальным поручениям и в этой роли не проявляли особого интереса к иностранным культурам: так называемые статейные списки, которые они составляли по возвращении, были формальными отчетами, почти ничего не говорившими о заграничных нравах. Но Петр послал учиться за границу множество молодых людей; он также учредил первые постоянные российские посольства. Пребывание за границей открыло этим русским глаза на образ жизни, сильно отличавшийся от их собственного, и такой опыт в некоторых случаях приводил к сравнениям не в пользу России. Примером может служить путевой журнал П.А. Толстого, которого Петр отправил в Италию изучать кораблестроение. Толстой в основном поражался разнообразию и богатству итальянских каменных зданий, необычных для России, но замечал также и другие черты западной жизни, высказавшись после пребывания в Венеции о ее удивительном богатстве, религиозных церемониях, музыке и об отсутствии пьяных[70]. Результатом подобного опыта стало то, что русские начали намного чаще задавать себе вопросы о собственной стране и ее правительстве.
Сам Петр был деятелем, а не мыслителем: по словам Ключевского, его невозможно представить сидящим в тихом созерцании[71]. Это не означает, что ему не хватало идей — скорее он беспорядочно впитывал западные идеи из прочитанного, из разговоров и заграничных путешествий, но не подвергал их сомнению, а стремился со всей своей безграничной энергией воплотить в жизнь. Одной из таких идей было представление о суверенитете как неограниченной власти. Петр был первым русским монархом, формально определившим свои самодержавные прерогативы. Он сделал это в Воинском уставе 1716 года: «Его Величество есть самовластный монарх, который никому на свете о своих делах ответу дать не должен. Но силу и власть имеет свои государства и земли, яко Христианский Государь, по своей воле и благомнению управлять»[72].
Другая привлекшая его идея заключалась в том, что правитель и подданные несут обоюдную ответственность за создание «всеобщего блага», или «блага отечества»; эти концепции появились на Западе уже в IX веке, но не имели прецедента в России, где интересы монарха замыкались на него самого*. Это представление впервые было сформулировано в манифесте 1702 года, приглашавшем иностранцев в Россию, и затем не раз воспроизводилось[73]. Одним из его проявлений был обычай, введенный Петром для оправдания некоторых его новаторских указов. В Московии они издавались безапелляционно, и ожидалось, что будут выполняться потому, что таково желание патримониального правителя. Понятие «всеобщего блага» требовало, чтобы правитель объяснял мотивы своих распоряжений, и Петр делал это в некоторых своих указах.
Такова была теория. Однако на практике Петр продолжал патримониальную традицию, отказывая русским людям в каких-либо собственных устремлениях и воспринимая их как подданных, способных действовать только в рамках, установленных абсолютистским государством. Отсюда и тесно связанная с концепцией «всеобщего блага» концепция государственной службы, обязательной не только для знати, что было традиционным для Московии, но и для всех остальных, включая, в значительной степени, и самого царя.
Так, когда жена родила ему сына, Петр проинформировал полевого маршала следующим образом: «Бог только что послал мне рекрута: сообщите эту новость армии и поздравьте ее от моего имени»[74]. Когда он отправился в свою первую военную экспедицию по отвоевыванию Азова у турок, он был обыкновенным военнослужащим (бомбардиром), а когда два года спустя путешествовал по Европе, то делал это под вымышленным именем простолюдина Петра Михайлова. Он служил государству и взамен требовал, чтобы каждый из его подданных делал то же самое, безжалостно предписывая им исполнение всеобщего долга.
Одним из аспектов его убежденности в том, что все русские люди должны способствовать «всеобщему благу», была необходимость объяснить своим подданным, что не так с их страной. Это тоже стало радикальным отходом от практики Московии, которая настаивала на том, что «святая Русь» — самое совершенное государство в мире. Примером такого отхода Петра от традиции может служить следующий случай. В 1682 году Самуил Пуфендорф, немецкий теоретик того времени, высоко оценивавшийся Петром, опубликовал «Введение в историю знатнейших европейских государств», в котором сделал пренебрежительные замечания о русских. «О нравах и о разуме народа российского ничтоже воспоминати имеем», — писал он, указывая, что они необразованны: даже священники едва могут читать. Более того, они «зазорны же и невоздержательны суть, свирепы и кровежаждущие человецы, в вещах благополучных безчинно и нестерпимою гордостию возносятся; в противных же вещах низложенного ума и сокрушенного», «рабский народ рабски смиряется, и жестокостию власти воздержатися в повиновении любят»[75].
Петр приказал перевести книгу. Когда перевод был готов, он стал искать замечания Пуфендорфа о русских и пришел в ярость, обнаружив, что они опущены как «оскорбительные». Он приказал вставить их целиком, а книгу потребовал прочитать сыну[76]. В таком виде она и была опубликована в России в 1718 году[77]. Подобное поведение разительно отличалось от отношений, господствовавших в Московии. Лишь на несколько лет раньше, в 1700 году, секретарь австрийского посланника в Москве Иоанн Георг Корб опубликовал в Вене отчет о своей миссии, в которой содержалось немало нелестных замечаний о России и русских. Москва сразу же выразила протест против этой публикации, и, как следствие, продажа книги была запрещена, а непроданные экземпляры уничтожены[78].
Величайшей личной трагедией Петра стала его ссора со старшим сыном Алексеем. Молодой человек во всех отношениях отличался от своего отца: слабый, болезненный, окруженный священниками и проводивший время в молитвах, он, по мнению Петра, вобрал все самое плохое из Московской Руси — то, что Петр намеревался искоренить. Все его попытки использовать Алексея в своей монументальной программе реформ оказались неудачными. Со временем отец и сын полностью разошлись. Ссора закончилась смертным приговором, вынесенным Петром Алексею за его бегство за границу. Этот жестокий акт лишал его прямого наследника. Петр решил проблему, заявив о праве самодержца назначать того наследника, которого он выберет, разрушив таким образом принцип первородства, которому в России следовали с XVI века, и, в известном смысле, вернувшись к патримониальной традиции: государство — это собственность правителя и он распоряжается ею по своей воле.
Приняв такое решение, Петр поручил обосновать его Феофану Прокоповичу (1681–1736). Выходец из киевской купеческой семьи, Феофан получил первоначальное образование в Киево- Могилянской академии, после которой он учился у униатов в Польше[*] и у иезуитов в Риме, где перешел в католицизм. По возвращении в Киев в 1704 году он вновь принял православие и занял пост в академии. Твердый сторонник западных идей, он отверг и старые обычаи, и идею превосходства духовенства: церковь, на его взгляд, должна была подчиняться государству. В 1716 году Петр вызвал Феофана в Санкт-Петербург для помощи в подготовке законов, особенно тех, что касались духовных дел. Там он читал проповеди, защищая царский абсолютизм и ссылаясь на естественное право, взятое из работ западных авторитетов, прежде всего Гоббса, Гроция, Вольфа и Пуфендорфа. Он был одним из самых высокообразованных людей своего времени в России, знал иностранные языки и владел, возможно, самой большой библиотекой в стране