Наше дворянство состоит из числа людей, ставших известными только благодаря службе, не получивших никакого образования, все их идеи сводятся к тому, чтобы не видеть ничего ниже власти императора. Ни закон, ни справедливость, ни что-либо еще не могут вызвать у них ни малейшего сопротивления! Это самый невежественный, самый распущенный класс самого недалекого ума. Таков, более или менее, портрет дворянства, живущего в деревне. Что касается тех, кто получил несколько более осмысленное образование, их, во-первых, немного, и они, в своем большинстве, совершенно не склонны к тому, чтобы сопротивляться какой-то правительственной мере… Большая часть дворянства, находящегося на службе, движется в ином направлении: к несчастью, оно имеет тенденцию находить все свои выгоды в выполнении правительственных приказов — эти часто обманывают, но никогда не сопротивляются. Таков примерный портрет нашего дворянства. Одна его часть живет в деревне и страдает полнейшим невежеством, другая, та, что на [активной] службе, побуждается духом, который не представляет никакой опасности, и пока нечего бояться крупных землевладельцев[97].
Эти пренебрежительные замечания были совершенно верными. Дворянство как класс, действительно, не представляло никакой угрозы самодержавию, пока его обширные привилегии, не сопровождавшиеся никакими обязательствами, всецело зависели от монаршей благосклонности. Но иную угрозу для короны представляло дворянство, вдохновлявшееся не классовыми интересами, а идеями. Это был первый и единственный свободный класс России, как таковой открытый западным влияниям. Тонкая прослойка дворянских критиков самодержавия появилась уже в середине XVIII века, оспаривая официальную доктрину и закладывая основу для возникновения интеллигенции, которая вскоре бросит вызов самодержавию во имя либеральных и радикальных доктрин
Глава III. Начало полемики между консерваторами и либералами
Если русская политическая теория появилась во время правления Петра Великого, то общественное мнение возникло при его непосредственных преемниках, сначала при Елизавете, а в более развитом виде — при Екатерине Великой. Это стало прямым следствием ослабления и затем окончательной отмены обязательной государственной службы дворянства, а также введения частной собственности на землю, впервые в России создавшей свободный и имущественно обеспеченный класс. По существу, его высшие слои, богатые, зачастую просвещенные и номинально независимые от власти, смогли осознать себя как «общество»,т. е. как противоположность государству[*]. Действительно, как заметил Павел Строганов, для огромного большинства этих дворян политика не имела никакого значения: их материальные интересы гарантировались властью, и они были согласны оставить политику в покое. Однако стало появляться меньшинство, которое обращало внимание на то, каким образом страна управлялась. В этом оно активно поддерживалось Екатериной II: рожденная и выросшая в Западной Европе, она рассматривала подобное стремление как естественное.
При всем этом русские правители обращались с общественным мнением непоследовательно. Они поддерживали его, развивая высшее образование, потому что хотели видеть Россию современной страной. Но как только общественное мнение становилось критическим по отношению к правительству, они обращались к репрессиям. Это противоречие было вызвано пережитками патримониальной ментальности — неспособностью верховной власти и ее бюрократии воспринимать какую-либо инициативу, исходившую не из их собственных рядов. Историк русской цензуры следующим образом объяснял такой тип мышления:
В правительственных сферах этого времени преобладали воспитанные в духе старых порядков люди, которые никак не могли привыкнуть к тому, чтобы в обществе совершалось какое бы ни было умственное движение, самостоятельное, независимое и не имеющее ни малейшего официального характера. Они привыкли к тому, что все, по умственной части предпринимаемое — издавался ли какой журнал или книга, создавалось ли какое-либо просветительное учреждение — все это производилось мало того, что с разрешения начальства, но и самим начальством, и предприниматель, если он до того времени нигде не служил, делался чиновником на поприще самого исполнения своего предприятия… Теперь же вдруг появились люди, которые вздумали всю свою жизнь посвящать на служение исключительно обществу, проповедуя, просвещая, уча, благотворя и проч., и проч., совершенно независимо от всяких официальных отношений, по своей собственной инициативе и как им Бог на душу положит[1].
Сама Екатерина II была противоречивой фигурой. Исполненная, кажется, искреннего желания принести пользу принявшей ее стране и избавить ее от стигмы деспотизма, она, тем не менее, гневно реагировала на любые предложения формально ограничить ее монаршие полномочия. Она знала, что в России царят и беззаконие, и бедность, но в своем занявшем целую книгу опровержении критического описания России французским аббатом Шаппом д’Отрошем она без всякой иронии могла заявить, что «в России положение обычных людей не только не хуже, чем во многих других странах, но в большинстве случаев даже лучше»[2]. Путешествуя, Екатерина познакомилась с действительным положением своих подданных- крестьян, и тем не менее в письме к Вольтеру она могла с недрогнувшим лицом утверждать, что «в России нет мужика, который не ел бы курицы, когда ему угодно, а с некоторого времени они предпочитают курам индеек»[3]. Она впервые в русской истории позволила основать частные типографии, но, недовольная некоторыми публикациями, подвергла их авторов преследованию. В то же время она не запрещала ввоз книг из-за границы, включая и «подрывные» работы Вольтера и Руссо.
Эту непоследовательность можно счесть лицемерием, но более убедительное объяснение следует искать в своего рода интеллектуальной шизофрении, разводившей желания и реальность и держащей их в отдельных отсеках. У Екатерины были продолжительные и откровенные дискуссии с французским философом Дени Дидро, приезжавшим в Санкт-Петербург в 1773 году по ее приглашению, в ходе которых он пытался заставить императрицу осознать, как много вещей в ее стране устроено неправильно. (Про себя он считал ее деспотом[4].) Екатерина вежливо слушала, но в конце отклонила его критику, сказав: «Вы работаете только на бумаге, которая все выдержит… в то время как я, бедная императрица, имею дело с человеческой кожей, которая намного более раздражительна и тонка»[*]. У нее были идеалы, но, в отличие от Петра I, как только они наталкивались на сопротивление, она сразу же отступала. Ее жизненная философия, как и ее темперамент, требовала, чтобы мир принимался на своих собственных условиях, какими бы они ни были.
И все-таки при всех колебаниях, отличавших культурную политику Екатерины, общественное мнение в России впервые дало ростки именно во время ее правления, примером чему может служить жизнь Николая Новикова (1744–1818). Этот интеллектуал в своих периодических изданиях осмеливался высмеивать благостный екатерининский образ современной России и призывать ее подданных вести себя в соответствии с самыми высокими моральными принципами. Но на этом он не остановился. Он основал большое издательское предприятие, которое распространяло серьезную и полезную литературу, а во время голода организовало помощь пострадавшим. Все эти акции были беспрецедентными для страны, где власть находилась вне критики и все, что касалось общественных дел, исходило сверху. В конечном счете это дорого стоило Новикову, потому что, по вышеназванным причинам, государственный аппарат просто не мог допустить никаких частных инициатив, даже филантропического характера.
Выходец из обедневшей дворянской семьи, Новиков получил поверхностное образование и не говорил ни на одном иностранном языке. В возрасте 16 лет он был исключен из школы «за лень и прогулы». Тем не менее он был назначен секретарем Уложенной комиссии, созванной Екатериной (о Комиссии ниже более подробно), где получил уникальную возможность познакомиться с проблемами страны, особенно теми, что касались купеческого сословия и крестьянства.
В 1769 году в возрасте 25 лет Новиков основал первый из своих сатирических журналов, «Трутень», названный так по ассоциации с паразитическим поместным дворянством. Он был задуман как ответ на сатирический журнал «Всякая всячина», который, хотя формально издавался кем-то еще, на самом деле редактировался самой Екатериной. Скопированное с журнала Аддисона и Стиля Spectator (1711–1712), периодическое издание Екатерины мягко журило русский высший класс за его грубость и стремление к удовольствиям, но никогда не затрагивало серьезных социальных проблем: историк русской литературы заметил, что она напоминала добродушную бабушку, ворчащую на своих внуков. Один из современников высмеивал поверхностность ее сатиры следующим образом: «Ты исправляла грубые наши нравы и доказывала нам, что надобно обедать тогда, когда есть захочется. Твоя философия научила нас и тому, что ежели кто не имеет лошади, то тот непременно пешком ходити должен»[5].
Не так было в новиковском «Трутне» (1769–1770) и других периодических изданиях, которые редактировал Новиков[6]. В их публикациях вскрывались и критиковались реальные недостатки России того времени, такие как слабость судов, невежество дворян и их подражание французским манерам. Однажды он опубликовал без имени автора (предполагали, что это был Александр Радищев) жесткий выпад против крепостничества, первый в русской литературе