Мне кажется совершенно неверным сводить интеллектуальную историю к идеям противников существующего порядка и игнорировать мнения его сторонников. Такой подход отражает точку зрения, преобладавшую в царской России, когда общество было резко разделено на тех, кто находился у власти, и тех, кто стремился к ней, и во внимание принималось только мнение противников режима. Однако историк не может позволить себе руководствоваться страстями прошлого. Он должен подняться над ними и рассмотреть весь спектр идей, имеющих отношение к политическим и социальным проблемам эпохи.
Мне не кажется правильным сводить изучение политической теории и к лицам, не связанным с правительством. Имеет ли смысл уделять повышенное внимание Дмитрию Писареву, незрелому молодому человеку, чьи нигилистические теории, даже при том, что в течение нескольких лет они кружили головы студентам, имели мало отношения к реальности, но игнорировать Никиту Панина, Михаила Сперанского или Петра Столыпина, государственных деятелей, которые глубоко задумывались над проблемами России и старались как-то решить их? Столыпин был вне себя, когда журналист спросил его, почему в возглавляемом им правительстве нет «общественных деятелей»:
Как в кабинете нет общественных деятелей? Да сам-то я кто же такой? Тот факт, что я губернаторствовал короткое время, еще не делает из меня бюрократа… Я считаю себя общественным деятелем: проживал больше в имении и был рядовым предводителем дворянства. Это просто недоразумение![6]
Он был прав. И по этой причине я расширяю понятие интеллектуальной истории, чтобы включить в нее тех руководителей российского государства и политиков, которые, помимо своих каждодневных обязанностей в правительстве, задавались вопросом, чтб не так с их страной и как это исправить.
Имеют ли идеи самостоятельное значение? Как хорошо известно, Маркс и его последователи рассматривали их как не более чем надстройку над экономической реальностью, а социальные отношения — как ее следствие. Говорилось, что идеи как таковые должны отражать социально-экономические условия, но не влиять на них. В этой интерпретации мало что заслуживает внимания. Сам социализм вырос не из социально-экономических условий эпохи развитого капитализма, а, возникнув в качестве идеи в головах нескольких человек, повлиял на эти условия. Представление, что идеи всегда выражают интересы, несостоятельно только потому, что «интерес» — понятие подвижное, определяющееся ценностями, т. е. идеями. Достаточно одного примера: современные опросы показывают, что в Соединенных Штатах 2/3 населения готово к риску, сопутствующему частному предпринимательству, тогда как в Европе это только 1/2. В современной же России менее 6 % населения готовы принять на себя такой риск: подавляющее большинство предпочитает работать на других[7]. Из этого примера, как и из многих других, видно, что интересы определяются ценностями, а не наоборот. Вот несколько мнений, которые подтверждают независимость идей и ценность интеллектуальной истории. Шотландский философ и историк Дэвид Юм: «Хотя люди во многом руководствуются интересом; но и сам интерес, и все человеческие поступки всецело определяются убежден шши»[8]. Огюст Конт, основоположник социологии XIX века: «Надеюсь, я не должен доказывать читателям этой работы, что идеи влияют на порядок в мире и нарушают его, или, иными словами, в конечном счете, весь социальный механизм покоится на убеждениях»[9]. И лорд Кейнс, влиятельный экономист XX века:
Идеи экономистов и политических философов, и когда они правы и когда ошибаются, имеют гораздо большее значение, чем принято думать. На самом деле именно они и правят миром. Я уверен, что значение власти истеблишмента сильно преувеличено в сравнении с постоянным воздействием идей[10].
В России интеллектуальная история приобрела особое значение потому, что на протяжении всего времени, рассматриваемого в книге (за исключением короткого периода в самом конце), страна знала только автократическое правление, которое запрещало любое общественное вмешательство в политику под угрозой суровых наказаний. Это означало, что политические интересы и пристрастия находили свою главную отдушину в сфере идей. Результатом стало широкое развитие общественного мнения, которое, даже если и было не способно влиять на политику прямо, делало это косвенно, заставляя монархию реагировать на себя либо репрессиями, либо уступками.
Моя книга — это очерк интеллектуальной истории, но истории, связанной с действительностью. Идеи не возникают в вакууме, а те, которые все-таки возникают таким образом, беспомощны и потому представляют небольшой интерес для историка. По моему мнению, интеллектуальная история должна заниматься идеями, которые, несмотря на свою нереалистичность, влияют на общественное мнение и, в некоторой степени, на общественное поведение. По этой причине исследователь интеллектуальной истории должен объединять изучение идей с изучением тех конкретных социальных и политических институтов, в которых они появляются. Я убежден, что существовавшие на протяжении веков российские политические институты и практики породили уникальную пропасть между правителями и подданными. В главе, открывающей книгу, я намерен осветить причины такой ситуации и порожденные ею идеологии.
Вообще говоря, Россия знала три течения общественного мнения: консервативное, появившееся в XVI веке, либеральное, возникшее в XVIII, и радикальное, родившееся в XIX. Я почти совсем не рассматриваю радикальное движение, хотя оно и было влиятельным, поскольку его занимало не сохранение самодержавия, а его уничтожение: оно хотело не какого-то другого государства, а его полного отсутствия (за исключением переходной формы, необходимой, чтобы уничтожить пережитки прошлого). «Критики» самодержавия в названии этой книги — это мыслители и/или государственные деятели, которые тем или иным способом хотели ограничить власть государя, т. е., по существу, это либералы или либеральные консерваторы
Глава I. Специфика российского самодержавия
Господствующим направлением в российской политической мысли на протяжении всей ее истории был консерватизм, который настойчиво утверждал сильную централизованную власть, не ограниченную ни законом, ни парламентом. Обоснования такого режима менялись от поколения к поколению, но основной аргумент был четко сформулирован в 1810–1811 годах Николаем Карамзиным: «Самодержавие основало и воскресило Россию: с переменою Государственного Устава ее, она гибла и должна погибнуть»[1].
Возникает вопрос, в чем причина постоянства этой идеологии. Когда при Петре Великом и его наследниках Россия прекратила жить в изоляции от Запада и начала вестернизацию, она в большой мере восприняла европейскую культуру. Русское искусство после 1700 года, литература и наука — все создавалось по западным моделям. Промышленность России подражала западным образцам, то же делали и вооруженные силы. Но почему не политика? Ответ на этот вопрос отчасти следует искать в обстоятельствах возникновения Русского государства, отчасти — в культуре России, унаследованной от Византии, которая стала и источником ее религии, а также в монголо-татарском ханстве, чьи властители правили Россией в течение двух с половиной веков.
Европейские монархии сформировались благодаря синтезу трех элементов: наследия Римской империи, культуры варварских племен, которые завоевали ее, и католической церкви.
Начнем с племенной культуры. Главная особенность племенного сообщества состоит в том, что отношения между его членами базируются в большей степени на родстве, чем на территориальном соседстве, т. е. имеют скорее социальную, а не политическую природу. Соплеменники рассматривают себя как наследников общего предка: в их венах, как они считают, течет одна кровь — они одна «кость и плоть» (Суд 9:2). Будучи связанными, они равны. В классических кочевых обществах нет иерархии, и близость к основателю рода не влияет на статус[2]. Кочевники выбирают своих вождей и иногда, например во время сезонных миграций на новые пастбища и особенно во время войны, наделяют их значительной властью. Но эта власть носит временный характер и вверяется для достижения определенных целей: она не становится неотъемлемой должностью. Племенной вождь смертен, он первый среди равных; его власть основана на личных достоинствах, а не на неотъемлемом праве на должность[3]. Племенные сообщества незнакомы с понятием государственной власти и поэтому не создают политические организации; а если создают, то, как правило, в результате захвата власти, завоевания или перехода к оседлой жизни[4].
Одним из аспектов родственных связей, объединяющих племенные союзы, является обычай коллективного принятия решений по принципу «что касается всех, должно обсуждаться и одобряться всеми» («Quod omnes tangit, ab omnibus tractari et approbari debet»)[5]. Собрание всех свободных взрослых мужчин — это характерный институт племенного сообщества, который позднее, когда племена обустраиваются и приобретают политические атрибуты, становится формой представительства. Римский историк Тацит в своей «Германии» подтвердил, что германские племена регулярно созывали такого рода собрания: «О делах, менее важных, совещаются их старейшины, о более значительных — все; впрочем, старейшины заранее обсуждают и такие дела, решение которых принадлежит только народу», а народ должен одобрить их решения. Их цари, добавлял он, не обладали «безграничным и безраздельным могуществом»