[7]. Статья изображала жизнь крепостных как прозябание «в бедности и рабстве», описывала запущенные поля, плохие урожаи, жалкие дома, заросшие грязью. Задаваясь вопросом о причине столь мрачной ситуации, анонимный автор делал вывод, что вина лежит на помещиках, обращавшихся со своими крепостными как с животными.
Все это резко контрастировало с розовым изображением Екатериной своего царства. Что касается закона, то она писала: «Мало есть государств, в которых бы закон уважался бы так, как у нас». Положение российских крестьян она описывала как «во сто крат счастливее и достаточнее, чем у ваших французских крестьян»[8].
Хотя Новикову под давлением царского двора пришлось приглушить свою критику, ему было позволено работать и дальше, по-видимому, потому, что он никогда не критиковал институты и затрагивал только поведение. Он не нападал на самодержавие, так как считал, что формы правления не важны, имеют значение только просвещение и добродетель. Он не критиковал и крепостничество как таковое, а касался лишь его злоупотреблений.
В 1775 году Новиков присоединился к московскому масонству. Большинство масонских лож в России были не более чем общественными клубами, увлеченными мистическими ритуалами, но московская ложа, основанная немецким профессором Московского университета Иоанном-Георгом Шварцем (1751–1784), являлась серьезной организацией, посвятившей себя благотворительности и распространению просвещения. Она привлекла ряд знаменитых русских интеллектуалов, включая братьев Паниных, Михаила Щербатова и Николая Карамзина. По словам Анджея Валицкого, это «была в то время единственная мощная организация, независимая от правительства». Ее основным делом стало издание (этим и занимался Новиков) содержательной литературы, сочетавшей христианское учение с призывом руководствоваться разумом и доброй волей. Подсчитано, что 28 % всех книг, изданных в России за десятилетие 1780-х годов, вышло из типографий Новикова[9]. Он также публиковал специальную литературу для детей и работал в переводческой семинарии.
Хотя Новиков был предельно осторожным, избегал писать то, что могло интерпретироваться как критика самодержавия, и, следуя масонским обычаям, полностью обходил политические темы, он невольно нарушал русскую традицию, которая требовала, чтобы все инициативы, касающиеся как общественной жизни, так и религии, исходили сверху. Поэтому вскоре он столкнулся с самой Екатериной. Императрица с презрением наблюдала за попытками масонов ввести религию в повседневную жизнь. В 1780-х годах она объявила их «шарлатанами и мошенниками» и высмеяла в своих пьесах. Новикова она представила «желчным» и «меланхоличным» и напомнила ему, что совершенство — вне человеческой досягаемости. Со временем Екатерина стала еще более подозрительной в отношении его общественной деятельности. Ей не понравилась помощь голодающим, которую он организовал в 1787 году и которая была расценена как попытка «привлечь на свою сторону народ для каких-то тайных целей». Екатерина была вне себя из-за того, что Новиков писал о людях, умирающих от голода, и настаивала, что в ее стране люди «умирают от объядения, а никогда от голода»[10].
Не сумев утихомирить его другими способами, она постаралась обвинить его в религиозной ереси. В 1786 году она попросила архиепископа Платона дать заключение о религиозных убеждениях Новикова: к ее разочарованию, священник сказал, что хотел бы видеть больше таких христиан, как Новиков[11]. Даже при всем этом Екатерина продолжила преследование издателя, закрыв ему доступ в типографию Московского университета и настолько затруднив его жизнь, что в 1791 году он перестал выпускать книги.
К тому времени Французская революция шла полным ходом, и она произвела сокрушительное впечатление на Екатерину. Новиков был арестован в 1792 году, а масонское движение запрещено. «Суд» над издателем проходил в Шлиссельбургской крепости под наблюдением самой императрицы. Одним из предъявленных ему обвинений было утверждение, что он пытался вовлечь в свои дела цесаревича Павла, сына Екатерины, в котором она видела опасного соперника. В августе 1792 года Новиков был приговорен к 15 годам заключения в крепости. Освобожденный четыре года спустя, при вступлении на престол Павла, он провел остаток жизни в уединении.
Хотя как писатель Новиков сознательно избегал политических тем, он внес косвенный вклад в русскую политическую теорию своим отношением к конституционным формам как к чему-то несущественному. Для него имели значение просвещение и благотворительность, совместимые с любым режимом, включая и самодержавие. Этот взгляд имел незапланированный эффект его оправдания.
Политическая теория во время правления Екатерины (1762–1796) выражалась в категориях, заимствованных у Монтескье, чей «Дух законов», опубликованный в 1748 году, быстро нашел читателей в России. Здесь он в равной степени имел спрос как у сторонников, так и у противников неограниченной монархии. Екатерина прочитала книгу вскоре после публикации, когда выходила замуж за наследника престола, будущего Петра III. Она сразу же подпала под ее чары. В письме к Д’Аламберу она называла трактат Монтескье своим «молитвенником» и открыто признавалась в том, что «обобрала» его идеи, не сославшись на него при составлении своего «Наказа» Уложенной комиссии[12]. Однако она «обирала» Монтескье в высшей степени избирательно, игнорируя его концепцию свободы и разделение властей как ее непременное условие[13].
Монтескье повлиял на русскую мысль несколькими идеями: характер правления должен соответствовать природе страны и культуре народа, а это означало, что большие страны не приспособлены для республиканской или даже для монархической формы правления и нуждаются в деспотизме[*]; монархии (в противоположность деспотиям) не могут функционировать должным образом без «вспомогательных» властей, из которых аристократия является наиболее важной («Нет монарха — нет аристократии; нет аристократии — нет монарха»)[14]; верховенство закона, ведущее начало от естественного права, адаптированного к специфическим условиям страны, является основным и неотъемлемым признаком хорошего правления[*]. Соответственно Монтескье проводил коренное различие между монархией и деспотизмом с точки зрения их обращения с законами: «Монархическое правительство — это правительство, в котором один человек правит посредством твердо установленных законов, тогда как в деспотическом правительстве один направляет все по собственному желанию и капризу»[15]. Если в монархиях руководящий принцип — честь, то в деспотиях — это страх. Используя эти критерии в разрозненных замечаниях о России, Монтескье характеризовал ее образ правления как деспотизм, потому что ей не хватало свободы, чести, свободы слова и делового «третьего сословия»[16]. В своих «Персидских письмах», опубликованных в 1722 году, к концу правления Петра Великого, он обращался к царю как к «полному властелину над жизнью и имуществом своих подданных, которые все рабы за исключением четырех семейств»[17].
Монтескье привлекал поборников самодержавия своим утверждением, что большие страны — а какая была больше, чем Россия? — наилучшим образом преуспевают при самодержавии; дворян — высказыванием, что настоящая монархия требует активного дворянства; а либералов — требованием, чтобы правительство опиралось на закон. Его влияние длилось до 1820-х годов, пока французская культура не уступила немецкой и место Монтескье не занял Гегель.
Идея Монтескье, в наибольшей степени повлиявшая на Екатерину и ее современников, состояла в том, что государственное управление должно основываться на законе: это стало аксиомой в общественном мнении, хотя вопрос, как ограничить самодержавие посредством закона, так и не был решен. Проблема сторонников российского самодержавия в этом отношении заключалась в том, что монархический режим не проводил никакого различия между законами и административными распоряжениями: «Каждый приказ царя по административным делам как по букве закона, так и по самой природе его положения как неограниченного самодержца был суперюридическим актом, который отменял все предыдущие указы и приобретал силу закона». Более того, должностные лица, назначавшиеся царем, действовали всецело от его имени, и обвинить их в противозаконном поведении, не говоря уж о том, чтобы отдать под суд за противоправные действия, означало опять же критику самой власти[18].
На взгляд Монтескье, чтобы действовать в соответствии с законом, подлинная монархия должна иметь «хранилище законов»[19]. Это, в свою очередь, требовало, чтобы законы были собраны и кодифицированы. Ничего подобного в то время, когда Екатерина взошла на трон, не существовало. Самый недавний кодекс законов, так называемое Уложение 1649 года, не имел почти никакого отношения к реальности 1760-х. Царские указы, выпущенные после 1649 года, хранились в Сенате, но они не были ни сложены в нужном порядке, ни доступны без усилий. В результате — юридический беспорядок. Петр Великий пытался в 1700 году исправить ситуацию составлением нового кодекса, но безуспешно; то же самое выпало и на долю его наследников[20]