[41].
В Уложенной комиссии Щербатов поразительным образом почти добился того, чтобы делегаты приняли его предложение об отмене возведения в дворянство через службу: его движение к этой цели потерпело неудачу при голосовании, причем противники получили лишь незначительное преимущество: 242 против 230[42]. По всей видимости, новоиспеченные дворяне не были против смыкания своих рядов и недопущения в них лиц из других сословий; похоже, поражение было нанесено голосованием купцов и других простых людей, хотевших, чтобы доступ к карьерной лестнице оставался свободным.
Жалованная грамота дворянству, подписанная Екатериной в 1785 году, удовлетворила многие из дворянских требований, высказанных в Уложенной комиссии, но не успокоила Щербатова: в частном порядке он подверг ее суровому осуждению[43].
Щербатов был критически настроен по отношению к России своего времени, порицая отсутствие принципов государственного управления, секретность, в которой принимались решения, влияние фаворитов, произвол правительственных и судебных органов, а также их коррумпированность и непомерное налогообложение[44]. Для исправления этих злоупотреблений он настаивал на расширении полномочий Сената, который должен был стать настоящим стражем закона. Поклонник английской конституции, он хотел, чтобы и Россия приняла habeas corpus[45]. Историк В.А. Мякотин, не являвшийся поклонником Щербатова, признает, что его неодобрение современной России во многих отношениях было хорошо обоснованным, а его конструктивные предложения в целом более либеральны, чем консервативны:
Существование в государстве основных законов и особого учреждения, призванного оберегать их ненарушимость, построение управления на началах законности и гласности, охрана личной и имущественной безопасности граждан от произвола администрации и суда — все эти требования, предъявляемые в тогдашней России, скорее всего могли бы быть подведены под понятие умеренного либерализма[46].
После кратковременной славы, которую он приобрел в Уложенной комиссии, популярность Щербатова быстро испарилась, во многом из-за его надменной манеры поведения. Оставшиеся годы он провел в своем поместье, читая книги и занимаясь собственными сочинениями. Назначенный Екатериной официальным «историографом» в 1768 году, он много лет работал над трудом по истории России, который выходил частями с 1770 по 1791 год; повествование было доведено до 1610 года. Обычно это сочинение не принимается во внимание как грубая и нечитабельная компиляция.
Более важны две его литературные работы. Одна называется «Путешествие в землю Офирскую»[47]. Написанное в середине 1780-х годов, «Путешествие» представляет типичную утопию, созданную по исходному образцу Томаса Мора. Щербатов рисует общество, которое регулируется вплоть до мельчайших деталей:
Все сие так расчислено, что каждому положены правила, как ему жить, какое носить платье, сколько иметь пространный дом, сколько иметь служителей, по скольку блюд на столе, какие напитки… дается посуда из казны по чинам: единым жестяная, другим глиняная, а первоклассным серебряная.
Социальный статус определяется происхождением, а не личными заслугами: мифическая страна управляется наследственной знатью, король при этом не более чем номинальный глава. Крестьяне прикреплены к земле и не имеют никаких прав[48].
Другая книга Щербатова, написанная в 1786–1789 годах и впервые опубликованная Александром Герценом в 1858-м в Лондоне, носит название «О повреждении нравов в России»[49]. Это довольно желчная критика разрастания роскоши в XVIII веке, достигшего высшей точки во время правления Екатерины II. Этому образу жизни и правления противопоставлена жизнь в допетровской России, которую автор представляет идиллической.
Аристократическая идеология Щербатова не имела прочных корней в стране с многочисленным и могущественным служилым дворянством, опекаемым короной. Более известный, чем Панин, он уступал ему и как мыслитель, и как человек: Панин также разделял аристократическую философию, но по своей классовой натуре был менее эгоистичен и интересовался судьбой крестьянства. Идеология Щербатова занимает уникальное место в истории русской мысли благодаря своему консерватизму, основанному не на монархическом, а на аристократическом принципе. Она имела очень ограниченное влияние, потому что, как довольно грустно заметил однажды Пушкин, в Европе люди «верят в аристократию, одни презирая ее, другие ненавидя, третьи из выгоды, тщеславия и т. д. В России ничего подобного. В нее не верят»[50].
Короткое и беспорядочное правление сумасбродного сына Екатерины Павла I, закончившееся его убийством, привело на трон ее внука Александра I, чьим воспитанием она лично занималась. В молодости Александр не скрывал своих либеральных настроений вплоть до признаний своему швейцарскому воспитателю Фредерику-Сезару Лагарпу, что как только он будет коронован, то созовет представительное собрание для подготовки конституции, которая лишит его какой бы то ни было власти[51]. В день вступления на престол, в 1801 году, он не пошел так далеко, но обещал править «по законам и по сердцу» своей «бабки», под чем, видимо, понимал человечность и доброжелательность в манере правления[52]. Однако, как и она, Александр был непоследователен: до конца своей жизни он поддерживал просвещенческие идеалы и при этом не терпел никаких возражений. Приветствуя падение иностранного тирана, он никогда бы не согласился на ограничение собственной деспотической власти. Каковы бы ни были его мнимые идеалы, правил он в манере, которая во второй половине его царствования приобрела крайне репрессивные формы.
Вступив на трон, Александр пригласил для регулярных консультаций четырех друзей, которые разделяли его политические идеалы и с которыми он, будучи наследником, имел частые доверительные дискуссии, пока его отец Павел I не разогнал их. Наиболее влиятельным членом этой группы был 28-летний граф Павел Александрович Строганов (1772–1817), обучавшийся в Швейцарии и Франции, где он входил в Якобинский клуб и откуда был отозван вскоре после начала революции. Именно он вел журнал собраний их кружка. Остальные трое членов были страстными англоманами. Следующим по возрасту был польский аристократ, князь Адам Чарторыйский (1770–1861), которому тогда было 31 год и который после третьего раздела Польши был направлен семьей в Санкт-Петербург, чтобы предотвратить конфискацию обширных родовых поместий. Граф Виктор Павлович Кочубей (1768–1834) служил в дипломатических миссиях в Англии, Швейцарии и Оттоманской империи. Самый старший, Николай Николаевич Новосильцев (1761–1836), тогда в возрасте 40 лет, вернулся из Англии после нескольких лет фактической ссылки.
Согласно Чарторыйскому, четверо друзей обычно собирались на ужин в императорском дворце два-три раза в неделю, а затем удалялись с царем в ближайший светский салон, где вели свободные дискуссии[53]. Группа, которая приобрела известность как Негласный комитет (а среди его критиков — как Comité du Salut Public, орудие якобинского террора), не имела установленной повестки: темы для обсуждения возникали случайно. В один день это было положение крепостных, в другой — армии, затем статус Сената, положение дворянства или ситуация с российскими школами. Время от времени члены Комитета консультировались с другими единомышленниками, например с приверженцем Адама Смита и Иеремии Бентама Н.С. Мордвиновым, который, пожив в Англии и Соединенных Штатах, убеждал молодых друзей императора обратить внимание на права собственности, включая права крестьян, как на краеугольный камень всех остальных прав.
На первом собрании Александр сказал Строганову, что хотел бы издать указ, определявший гражданские права подданных. Д.П. Трощинский с помощью Михаила Сперанского подготовил документ, в котором утверждалось, что ни один русский человек не может быть заключен в тюрьму без предъявления ему обвинений: он должен быть судим в течение трех дней с момента ареста или отпущен. Далее гарантировалась свобода слова и религии. Указ предполагалось обнародовать во время коронации Александра, но по какой-то причине этого не произошло, и он так и не увидел света[54].
Другая идея, получившая распространение среди умеренных консерваторов того времени, призывала к усилению роли Сената путем возвращения ему функций, которые он имел при своем создателе Петре Великом. По одному из предложений Сенату предоставлялось право «выражения несогласия» в случае, если правительство нарушало существующие законы. Такой властью обладали старые французские parlements, упоминавшиеся в «Духе законов» Монтескье. Екатерина II одобрительно отзывалась об этом в своем «Наказе», в равной степени эту идею поддерживали и Щербатов, и Никита Панин. Негласный комитет санкционировал это право, но оно никогда не осуществлялось на практике. Поэтому, когда в марте 1803 года польский дворянин граф Северин Потоцкий при поддержке Сената «выразил несогласие» с тем, что он называл нарушениями дворянских прав военным министерством, Александр и Негласный комитет быстро положили конец этому выступлению против самодержавия. Были изданы инструкции, разъяснявшие, что впредь Сенат должен принимать все указы монарха, не подвергая сомнению их правомочность: они являлись законом