[55].
Некоторые из идей, обсуждавшиеся на этих неформальных заседаниях, продолжавшихся с июня 1801 по 1803 год, действительно воплотились в законодательных актах, особенно те, что касались крестьян, но ни один из более амбициозных планов Негласного комитета никогда даже не приблизился к реализации. Как Чарторыйский объяснял в своих мемуарах, осуществление этих либеральных идей было возложено на консервативную бюрократию, которая не понимала их и не хотела менять существующее положение вещей. Вскоре и сам Александр, устав от бесцельных дискуссий, переключился на внешнюю политику, и Комитет был распущен. В 1818–1819 годах по просьбе Александра Новосильцев составил конституционный проект, который сохранял систему самодержавия, хотя и вписывал ее в определенные юридические рамки[*].
Так ничем закончилось намерение Александра ограничить свои полномочия.
Если Михаил Сперанский (1772–1839), глава правительства Александра I с 1807 по 1812 год, обычно не рассматривается в исследованиях по истории русской мысли, то это можно объяснить только тем, что он был выдающимся чиновником, входившим в царское окружение, и поэтому автоматически исключался из интеллектуальной жизни страны теми, кто писал на эту тему. В действительности же он имел ясное видение российских проблем и предлагал решения, схожие с теми, что предлагали либералы: в некоторых отношениях он был оригинальным и глубоким мыслителем, хотя его и упрекали в схоластичности и юридическом формализме. Репутация Сперанского еще больше пострадала из-за того, что его реформаторские проекты долгое время держались в секрете, став полностью известными лишь в XX веке. Как следствие, до этого времени широкая общественность знала лишь о его бюрократических реформах, усиливавших эффективность царского абсолютизма, но не понимала либеральной основы этих реформ[56].
Сперанский родился в семье обедневшего приходского священника, т. е. не принадлежал к дворянскому классу, потомственному или служилому, и этот факт будет определять отношение к нему даже после того, как он достигнет вершин служебной иерархии. Он являлся постоянным аутсайдером, который был обязан своим влиянием исключительно доверию, оказанному ему переменчивым царем. Достаточно сказать, что, когда в свои 20 лет Сперанский служил личным секретарем у князя Алексея Куракина, богатого фаворита Павла I, он не допускался к княжескому столу и ел со слугами. Жизненный опыт будущего реформатора не был благоприятным.
После окончания семинарии Сперанскому предстояла церковная карьера, что было обычным для детей российских священников. В возрасте 18 лет он поехал в Санкт-Петербург продолжать обучение в Александро-Невской семинарии. Талантливый и честолюбивый — он отказался от игры в шахматы, потому что она мешала его занятиям, — Сперанский быстро привлек внимание могущественных покровителей. Князь Куракин помог ему подняться достаточно высоко и получить дворянство, а также имение в две тысячи гектаров. Сперанский взял в жены дочь английской гувернантки, но, к его безутешному горю, она умерла сразу после рождения их единственного ребенка. Больше в брак он не вступил.
После восшествия на престол Александра, в 1803 году, Сперанский был назначен директором департамента в только что сформированном Министерстве внутренних дел, возглавлявшемся Кочубеем. На этой должности он отвечал за составление ряда важных законодательных актов, включая указ о «вольных хлебопашцах», который разрешал помещикам отпускать на волю крепостных крестьян с сохранением за ними земельных наделов. Он также составил конституционный проект. Однажды, в 1806 году, когда Кочубей заболел и не смог докладывать царю лично, он послал вместо себя Сперанского. Александр был настолько поражен им, что приблизил его к своему окружению. На следующий год он взял Сперанского с собой в Эрфурт, где представил его Наполеону, а также Талейрану, с которым тот впоследствии вступил в переписку. На Наполеона Сперанский тоже произвел впечатление, он называл его «единственной светлой головой в России» («la seule tête fraiche en Russie»)[57].Такое высокое мнение о Сперанском возникло у него в ходе частного разговора, когда французский император в шутку предложил Александру отдать его в обмен на какое-нибудь королевство[58].
По возвращении из Эрфурта Александр заставил Сперанского начать работу над обширным проектом реформы, в котором намеревался воплотить свои туманные либеральные устремления. Они нашли выражение в конституционном проекте, который Сперанский подготовил в 1809 году на основе всесторонних дискуссий с Александром — почти ежедневных в октябре и ноябре 1809 года, в ходе которых они обращались и к западной политической литературе[59]. При анализе этого документа следует помнить, что Сперанский не мог касаться того, что, как он хорошо понимал, было двумя основными проблемами, стоявшими перед Россией, — царского абсолютизма и крепостничества. Первого Сперанский не мог затрагивать потому, что царь, при всех его либеральных разговорах, не потерпел бы никаких ограничений своей власти, а второго — потому, что посягательство на него подняло бы против реформатора весь помещичий класс. Следовательно, его реформаторские проекты должны были обойти самое главное и попытаться улучшить режим, находившийся в противоречии с заявленными идеалами его правителя. В итоге эти усилия свелись к бюрократическим мерам. Однако разочаровывающий результат, на который Сперанский не в силах был повлиять, никоим образом не умаляет качество его политической мысли.
Сперанский разъяснил принципы своей политической философии во введении к проекту реформы 1809 года. В стране, где законы традиционно использовались в качестве инструментов управления (по словам шефа жандармов при Николае I графа Бенкендорфа, «законы пишутся для подчиненных, а не для начальства»)[60], Сперанский предложил другую доктрину, мало чем отличавшуюся от той, на которой за 25 лет до него настаивал Панин: «Законы существуют для пользы и безопасности людей, им подвластных… Начало и источник сих [законодательных, исполнительных и судебных] сил в народе: ибо они не что другое суть, как нравственные и физические силы людей в отношении их к общежитию»[61].
Сперанский был самым первым русским политическим мыслителем, оценившим значение общественного мнения и настаивавшим на том, что правительство, которое не в состоянии получить его поддержку, по сути, слабо и непрочно. В меморандуме под названием «О силе общественного мнения», датированном 1802 годом, он писал, что общественное мнение, будучи силой, независимой от законов и правительственных институтов, могло или поддерживать правительства, или свергать их[62]. Это был важнейший фактор политической жизни даже в древности: слаборазвитое на ранних стадиях истории, оно неуклонно набирает силу, пока «не делается, наконец, главною стихиею политического бытия и определяет судьбу человеческих обществ»[63]. Главной предпосылкой развития общественного мнения было просвещение, особенно когда оно убеждало людей подвергать сомнению действия правительства. «Никакое правительство, с духом времени не сообразное, против всемощного его действия устоять не сможет»[64]. Такая идея никогда ранее не высказывалась в России: она, несомненно, появилась под влиянием Французской революции и ее последствий в Европе.
«Дух времени» развивался с движением истории. Вслед за Монтескье Сперанский выделял три типа политических режимов: республиканский, «феодальный» (под которым он имел в виду монархический) и деспотический[65]. Феодальная система находилась в постоянном конфликте с республиканской; по мере того как страны становились более просвещенными, последняя побеждала. Ее наступление началось в Англии, за ней последовали Швейцария, Голландия, Швеция, Соединенные Штаты и, наконец, Франция.
Россия тоже участвовала в этом эволюционном процессе, потому что была частью Европы; как таковая, она неумолимо продвигалась от монархии к республиканизму: «В общем движении человеческого разума государство наше стоит ныне во второй эпохе феодальной системы, то есть в эпохе самодержавия, и, без сомнения, имеет прямое направление к свободе»66. Обосновывая это утверждение, Сперанский указывал на устойчивое ослабление царской власти в России. В противоположность внешним проявлениям власть становилась неэффективной, потому что расходилась с общественным мнением: «Образ мысли настоящего времени в совершенной противоположности с образом правления»[67]. В скромной сноске он более четко, чем кто-либо до него в России, определил фундаментальную проблему, стоявшую перед страной: несовместимость ее интеллектуального и экономического развития, с одной стороны, и ее политического режима — с другой:
Какое, впрочем, противоречие: желать наук, коммерции и промышленности и не допускать самых естественных их последствий, желать, чтобы разум был свободен, а воля в цепях, чтобы страсти утонялись и переменялись, а предметы их, желания свободы, оставались бы в одном положении, чтобы народ обогащался и не пользовался бы лучшими плодами своего обогащения — свободою. Нет в истории примера, чтобы народ просвещенный и коммерческий мог долго в рабстве оставаться[68].
«Желать, чтобы разум был свободен, а воля в цепях» — так кратко он сформулировал проблему, которая будет мучить Россию следующие сто лет.