Вступление на престол Александра I после беспорядочного правления его отца было встречено с бешеным энтузиазмом. Но вскоре этот пыл испарился, главным образом из-за нелепых действий Александра во внешней политике. Игнорируя рекомендации своих советников, он вовлек российские войска в военные действия Третьей антинаполеоновской коалиции и в 1805 году потерпел сокрушительное поражение под Аустерлицем. Ничего подобного не происходило с российскими вооруженными силами со времен Петра: в течение прошедшего столетия они шествовали от победы к победе и начали ощущать себя непобедимыми. Словно желая сделать положение еще хуже, два года спустя после аустерлицкого разгрома Александр вступил в антибританскую коалицию с Наполеоном в Тильзите, что российское общественное мнение единодушно осудило. Последовавшие под руководством Сперанского реформы интерпретировались в различных кругах общества как навеянные французскими революционными образцами, что никак не способствовало популярности Александра.
Тверь стала центром оппозиции. Разочарование правящим монархом было настолько глубоким, что некоторые критики думали о перевороте, который сместил бы Александра[77]. Екатерина, дружески относившаяся к Карамзину и слышавшая о его критических замечаниях в адрес политики Александра, попросила его записать их. Карамзин с неохотой уступил и зимой 1810/11 года подготовил записку «О древней и новой России»[78]. В марте 1811 года Карамзин встретил Александра в Твери, и там его вовлекли в политическую дискуссию, в ходе которой он защищал принцип самодержавия, в то время как самодержец, по всей видимости, отстаивал ограниченную монархию. Прежде чем Александр отбыл, Екатерина вручила ему карамзинскую записку.
Записка «О древней и новой России» состоит из трех частей. Первая — краткая история России от самого начала до 1801 года. Во второй содержится критика правления Александра I. В третьей дается ряд рекомендаций.
В исторической части Карамзин стремился показать, что самодержавная система правления для России необходима. Акцент здесь сделан на политике — социальные и экономические факторы отнесены лишь к фону, хотя далее Карамзин выступает против освобождения крепостных. По его утверждению, все попытки ослабить самодержавие оказывались губительными для России, всякий раз, когда русским людям выпадала такая возможность, они наделяли своих правителей неограниченной властью, как это произошло в 1613 году, когда на трон был избран молодой Михаил Романов. Однако, поступая таким образом, народ полагал, что государь не будет вмешиваться в личную жизнь подданных. Критикуя Петра Великого за эксперименты с обычаями своих подданных, Карамзин писал:
Народ в первоначальном завете с Венценосцами сказал им: «Блюдите нашу безопасность вне и внутри, наказывайте злодеев, жертвуйте частию для спасения целого», — но не сказал: «Противуборствуйте нашим невинным склонностям и вкусам в домашней жизни». В сем отношении Государь, по справедливости, может действовать только примером, а не указом[79].
Далее Карамзин критиковал Петра за насильственную вестернизацию, нанесшую урон национальной гордости русских.
Он высоко оценивал Екатерину II, которая демонстрировала терпимость и таким образом «очистила самодержавие от пятен тирании», хотя и критиковал ее за «слабости» и потворство роскоши.
Затем он перешел к уничтожающей критике политики Александра I — как внешней, так и внутренней, критике, не имевшей прецедента в российской истории: на подобные инвективы осмеливался только князь Курбский, но он писал, находясь в безопасности, на территории Речи Посполитой.
В этой части Карамзин прямо взялся за проблему самодержавия. Не называя ни Негласный комитет, ни Сперанского по имени, он обратился к попыткам Александра подчинить свою власть правовым нормам при вступлении на престол и далее продолжил:
Но кому дадим право блюсти неприкосновенность этого закона? Сенату-ли? [Государственному] Совету-ли? Кто будут члены их? Выбираемые Государем, или Государством? В первом случае они — угодники Царя, во втором захотят спорить с ним о власти, — вижу Аристократию, а не Монархию. Далее: что сделают Сенаторы, когда Монарх нарушит устав? Представят о том Его Величеству?
А если он десять раз посмеется над ними, объявят ли его преступником? Возмутят ли народ?.. Всякое доброе Русское сердце содрогается от сей ужасной мысли. Две власти Государственные в одной Державе суть два грозные льва в одной клетке, готовые терзать друг друга, а право без власти есть ничто. Самодержавие основало и воскресило Россию: с переменою Государственнаго Устава ее она гибла и должна погибнуть, составленная из частей столь многих и разных, из коих всякая имеет свои особенные гражданские пользы. Что, кроме единовластия неограниченного, может в сей махине производить единство действия? Если бы Александр, вдохновенный великодушною ненавистию к злоупотреблениям самодержавия, взял перо для предписания себе иных законов, кроме Божиих и совести, то истинный добродетельный гражданин Российский дерзнул бы остановить его руку и сказать: «Государь!
Ты преступаешь границы своей власти: наученная долговременными бедствиями Россия пред Святым Алтарем вручила Самодержавие Твоему предку и требовала, да управляет ею верховно, нераздельно. Сей завет есть основание Твоей власти, иной не имеешь; можешь все, но не можешь законно ограничить ее!»[80]
В манере, которая станет обычной для русских консерваторов XIX века, Карамзин делал вывод, что лекарство от российских болезней заключается не в реформировании институтов — он осуждал «чрезмерное почтение к политическим формам», — а в том, чтобы найти хороших людей. Он также вспомнил Монтескье, сославшись на мнение, что прочная монархия должна опираться на дворянство: как и Щербатов до него, он осуждал петровскую Табель о рангах и убеждал Александра полагаться вместо этого на потомственное дворянство.
Записка Карамзина — классический манифест русского консерватизма, хотя ее влияние не ощущалось довольно долго: полностью этот документ был опубликован лишь в 1861 году в Германии, а в России — только в 1871 — м.
До восстания декабристов в 1825 году — мятежа гарнизонов в Санкт- Петербурге и на Украине под руководством радикально настроенных офицеров — все попытки изменить российскую самодержавную форму правления исходили сверху. Они предпринимались монархами или их назначенцами: это относилось к Верховному тайному совету, Екатерине Великой, Панину, Щербатову, Александру I и Сперанскому. Декабристы обозначили разрыв с этой традицией, так как попытались действовать извне, в открытом противостоянии правительству. Таким образом их восстание стало началом российского революционного движения. В то же время декабристы наследовали старой аристократической оппозиции: многие из них не только происходили из древних аристократических родов, но и вдохновлялись тем, что в прошлом России, как они считали, были периоды, когда ее правители делили власть с дворянством. С этой точки зрения восстание декабристов стало концом одной фазы в истории российской мысли, когда попытки реформ исходили от правящих кругов, и началом другой, когда они стали предприниматься снизу.
Хотя рискованное начинание декабристов закончилось печально, оно явилось водоразделом в истории российского общественного мнения, так как власть, которая в течение предшествующего столетия (за исключением краткого перерыва при Павле) возглавляла движение по пути вестернизации, оказалась напугана последствиями собственных инициатив и радикально изменилась, приняв на себя руководство консервативным движением.
Декабристский мятеж был вызван несколькими причинами. Одной из них стали ожидания многих русских людей, что после подъема народного патриотизма, приведшего к изгнанию наполеоновских войск из России, правительство наградит народ за его жертвенность и предоставит ему право голоса в делах управления страной. Как писал из крепости Николаю I декабрист Александр Бестужев, Наполеон вторгся в Россию, и тогда-то русский народ впервые ощутил свою силу; тогда-то пробудилось во всех сердцах чувство независимости, сперва политической, а впоследствии и народной. Вот начало свободомыслия в России. Правительство само произнесло слова: «свобода, освобождение!» Само рассевало сочинения о злоупотреблении неограниченной власти Наполеона[81].
После 1812 года Александр не только не вознаградил страну предоставлением ей большей свободы, но, наоборот, потеряв интерес к внутренним делам, передал бразды правления чрезвычайно реакционным чиновникам; этот факт вызвал разочарование и ощущение, что реформы не совершаются властью, а отвоевываются у нее.
Этому способствовало и трехлетнее пребывание русской армии в Германии и во Франции, где у военных была возможность самим наблюдать западную жизнь. К своему удивлению, они обнаружили, что, как писал в 1814 году будущий декабрист Николай Тургенев, «можно иметь гражданский порядок и процветающие государства без рабства». Бестужев подтвердил это впечатление: «Войска от генералов до солдат, пришедши назад, только и толковали, как хорошо в чужих землях. Сравнение со своим естественно произвело вопрос, почему же не так у нас?»[82] По возвращении в Россию их особенно мучило обращение с солдатами, которых изводили и жестоко избивали за малейшее нарушение приказов. Они возмущались также господством крепостного права, никаких следов которого не заметили в Западной Европе. В совокупности все эти впечатления заставили тех, кто провел время за границей, задаться вопросом, не пришло ли время для каких-то существенных изменений в их собственной стране.
Александр I неосознанно подпитывал эти чувства, одобрив, например, перевод «Конституции Англии» Жана Луи де Лолма, книги, первоначально опубликованной в Париже в 1771 году и выражавшей безоговорочное восхищение английской конституцией, предоставившей свободы своим гражданам, озабоченностью английских властей их благосостоянием и корректностью, с которой велись в Англии политические дела. Более того, на открытии польского Сейма в Варшаве 15–27 марта 1818 года Александр пообещал дать России существовавшие в Польском государстве «законносвободные учреждения», как он их называл, когда страна достигнет «надлежащей зрелости»