[83]. Речь была переведена на русский язык и передана в прессу, вызвав сенсацию, дав надежды либералам и встревожив консерваторов, которые истолковали ее как провозглашение конца крепостничества[84].
И, наконец, примером были либеральные революции, произошедшие в Испании и Неаполе (1820), а в следующем году — в Пьемонте и Португалии. Освободительная борьба греков против турок (1822), которую российское правительство отказалось поддержать из уважения к принципу законности, тоже воспламенила мятежные чувства; этому способствовали, хотя и в меньшей степени, и антиколониальные войны в Южной Америке. Несмотря на то что европейские восстания были быстро подавлены Четвертным союзом, они сильно взволновали русских офицеров, которые чувствовали, что у них тот же самый враг, что и у европейских повстанцев, — реакционная монархия.
Начальный этап того, что превратилось в заговор декабристов, выглядел достаточно безобидно. Около 200 офицеров, действуя под влиянием этих разнообразных факторов, в 1816 году основали Союз спасения, секретную организацию, сильно напоминавшую масонские ложи, с которыми многие из членов тайного общества были связаны. На следующий год они сменили свое название на Союз благоденствия, российский аналог немецкого «Tugendbund», возникшего в Восточной Пруссии при французской оккупации. Как и его немецкий образец, Союз имел несколько отделений для содействия филантропии, просвещению, правосудию и экономическому развитию. У него не было никаких политических устремлений, не говоря уже о революционных — настолько, что его уставы выражали надежду на поддержку его начинаний правительством, как это было в Восточной Пруссии. Уставы призывали распространять среди русских людей «истинные правила нравственности и просвещения, споспешествовать правительству к возведению России на степень величия и благоденствия, к коей она самим Творцом предназначена». Союз объяснял свою секретность желанием избежать «нареканий злобы и зависти»[85].
Несмотря на исходные намерения, Союз благоденствия вскоре приобрел политический характер. В 1821 году, отчасти в ответ на европейские революции, отчасти из-за опасений привлечь внимание полиции, он самораспустился; ориентированные на филантропическую деятельность члены вышли из организации, конституционные монархисты обосновались в Санкт-Петербурге, а республиканцы на юге. Первые стали известны как Северное, а вторые — как Южное общество.
Петербургская группа, испытывая влияние британских и американских образцов и, кроме того, видя вдохновляющий пример в Верховном тайном совете 1730 года, выбрала конституционную монархию. Своего рода интеллектуальными наставниками для общества были три француза: де Лолм, Бенжамен Констан и Дестю де Траси. Конституция этого общества, подготовленная Никитой Муравьевым, наделяла царя, обладавшего полномочиями президента Соединенных Штатов, правом запрещать законы, принимаемые двухпалатным парламентом, названным в подражание средневековой Руси «вечем», но монаршее вето могло быть преодолено большинством из двух третей депутатов. Страна должна была быть децентрализована и стать федерацией из 13 государств плюс Финляндия. Крепостное право подлежало отмене. В других положениях конституции гарантировалась свобода слова и прессы, а также безопасность собственности.
Выдающейся личностью в Южном обществе был Павел Пестель, армейский офицер с разносторонними интеллектуальными интересами. Он отклонил конституционную монархию как род политического обмана. После ареста он следующим образом описал свой переход к республиканству:
Я вспоминал блаженные времена Греции, когда она состояла из республики, и жалостное ее положение потом. Я сравнивал величественную славу Рима во дни республики с плачевным его уделом под правлением императоров. История Великого Новгорода меня также утверждала в республиканском образе мыслей. Я находил, что во Франции и Англии конституции суть одни только покрывала, никак не воспрещающие министерству в Англии и королю во Франции делать все, что они пожелают. И в сем отношении я предпочел самодержавие таковой конституции, ибо в самодержавном правительстве, рассуждал я, неограниченность власти открыто всем видна, между тем как в конституционных монархических тоже существует неограниченность, хотя и медлительнее действует, но зато и не может так скоро худое исправить. Что же касается до обеих палат, то они существуют для одного только покрывала. Мне казалось, что главное стремление нынешнего века состоит в борьбе между массами народными и аристокрациями всякого рода, как на богатстве, так и на правах наследственных основанными. Я судил, что сии аристокрации сделаются, наконец, сильнее самого монарха, как то в Англии, и что они суть главная препона государственному благоденствию и притом могут быть устранены одним республиканским образованием государства. Происшествия в Неаполе, Гишпании и Португалии имели тогда большое на меня влияние. Я в них находил по моим понятиям неоспоримые доказательства в непрочности монархических конституций и полные достаточные причины к недоверчивости к истинному согласию монархов на конституции, ими принимаемые. Сии последние соображения укрепили меня весьма сильно в республиканском и революционном образе мыслей. Из сего изволит Комитет усмотреть, что я в сем образе мыслей укреплен был как чтением книг, так и толками о разных событиях, а также и разделением со мною сего образа мыслей многими сочленами Общества. Все сие произвело, что я сделался в душе республиканец, и ни в чем не видел большего благоденствия и высшего блаженства для России, как в республиканском правлении[86].
Политическая программа Пестеля (сохранились лишь ее фрагменты), названная в подражание древнерусскому своду законов «Русской правдой», призывала к свержению монархии и установлению временной диктатуры, чьей задачей являлось предотвращение реставрации старого режима. Крепостное право и все классовые привилегии должны были быть отменены. Отвергая план федеративной России, популярный на Севере, Пестель выступал за абсолютно унифицированное государство и ассимиляцию этнических меньшинств.
Северное и Южное общества находились в контакте, предпринимались попытки объединения, но они расстроились из-за того, что Южное общество настаивало на республиканской форме правления.
Полиция информировала Александра о существовании тайных организаций, но он оставил их без внимания, заявив, что и сам когда-то разделял такие же «мечты и заблуждения» и потому не ему «подобает быть строгим»[87]. Его равнодушие позволило будущим декабристам подготовить мятеж.
Мы можем пропустить события 14 декабря 1825 года, так как они не являются частью интеллектуальной истории. Достаточно сказать, что мятежники использовали внезапную смертью Александра и замешательство, сопровождавшее междуцарствие, и попытались свергнуть правительство, но быстрые и решительные действия преемника Александра, Николая I, подавили восстание. Первая русская революция, таким образом, закончилась полным поражением. В то время как память о ее лидерах — пятеро из них были повешены и более сотни сосланы в Сибирь на рудники или на поселение — бережно сохранялась последующими российскими радикалами и либералами, их восстание не имело никакого результата. Когда революционное движение примерно сорок лет спустя возродилось, большинство его лидеров были уже не аристократами, а разночинцами, пытавшимися достичь своих целей не путем государственного переворотам посредством народной революции.
Главным последствием восстания декабристов стало усиление консервативных, просамодержавных сил.
Русский поэт Александр Пушкин (1799–1837) обычно не воспринимается как политический мыслитель, а если в какой-то степени и рассматривается в таком качестве, то как друг декабристов и жертва царских преследований. Но вопрос этот намного сложнее. Пушкин пережил интеллектуальную эволюцию, которая примерно в 1826 году (после восстания декабристов и в некоторой степени благодаря ему) превратила его из поверхностного сторонника либеральных ценностей в консерватора. Его консерватизм оригинален тем, что он защищал самодержавие, руководствуясь не политическими или социальными мотивами, а культурными: по мнению Пушкина, прогресс просвещения в России неразрывно связан с самодержавной монархией. К моменту своей безвременной смерти он был убежденным монархистом и разделял политические идеи Николая I.
В начале 1820-х годов Пушкин отдавал дань преобладавшему либеральному умонастроению: он прославлял Наполеона и соглашался говорить об отмене крепостного права и привилегий помещиков[88]. Некоторые из его ранних стихотворений, такие как «Вольность», «К Чаадаеву» и «Деревня», приветствовали появление свободы в России, что привело к предупреждению со стороны властей и к ссылке в 1820 году сначала в Кишинев, затем в Одессу и, наконец, в деревенское имение его отца.
Однако его либерализм никогда не был искренним, и постепенно Пушкин стал более консервативным[*]. Он придавал огромное значение культуре и традициям, которые, как он стал считать, лучше всего охранялись монархией в тесном сотрудничестве с аристократией.
Сначала что касается традиций. «Уважение к минувшему, — писал Пушкин, — вот черта, отличающая образованность от дикости; кочующие племена не имеют ни истории, ни дворянства»[89]. Острие его критики «Путешествия из Петербурга в Москву» Александра Радищева (он написал пародию на него под названием «Путешествие из Москвы в Санкт-Петербург») было направлено на отказ Радищева, радикального сторонника отмены крепостничества, от прошлого. Радищев, как Пушкин писал за год до своей смерти, «есть истинный представитель полупросвещения. Невежественное презрение ко всему прошедшему, слабоумное изумление перед своим веком, слепое пристрастие к новизне, частные поверхностные сведения, наобум приноровленные ко всему, — вот, что мы видим в Радищеве»