Углубляясь в рассмотрение задачи, которую предлежало решить без отлагательства, задачи, тесно связанной с самою судьбою отечества… разум невольно почти предавался унынию и колебался в своих заключениях при виде общественной бури, в то время потрясавшей Европу и которой отголосок… достигал и до нас… Посреди быстрого падения религиозных и гражданских учреждений в Европе, при повсеместном распространении разрушительных понятий, в виду печальных явлений, окружавших нас со всех сторон, надлежало укрепить отечество на твердых основаниях, на коих зиждется благоденствие, сила и жизнь народная; найти начала, составляющие отличительный характер России и ей исключительно принадлежащие; собрать в одно целое священные останки ее народности и на них укрепить якорь нашего спасения. К счастью, Россия сохранила теплую веру в спасительные начала, без коих она не может благоденствовать, усиливаться, жить. Искренно и глубоко привязанный к церкви отцов своих, русский искони взирал на нее как на залог счастья общественного и семейственного. Без любви к вере предков народ, как и частный человек, должен погибнуть. Русский, преданный отечеству, столь же мало согласится на утрату одного из догматов нашего православия, сколь и на похищение одного перла из венца Мономахова[*]. Самодержавие составляет главное условие политического существования России. Русский колосс упирается на нем, как на краеугольном камне своего величия. Эту истину чувствует неисчислимое большинство подданных Вашего Величества: они чувствуют ее в полной мере, хотя и поставлены на разных степенях гражданской жизни и различествуют в просвещении и в отношениях к правительству. Спасительное убеждение, что Россия живет и охраняется духом самодержавия сильного, человеколюбивого, просвещенного, должно проникать народное воспитание и с ним развиваться. Наряду с сими двумя национальными началами находится и третье, не менее важное, не менее сильное: народность. Вопрос о народности не имеет того единства, как предыдущий; но тот и другой проистекают из одного источника и связуются на каждой странице истории Русского Царства. Относительно к народности все затруднение заключалось в соглашении древних и новых понятий; но народность не заставляет идти назад или останавливаться; она не требует неподвижности в идеях. Государственный состав, подобно человеческому телу, переменяет наружный вид свой по мере возраста: черты изменяются с летами, но физиономия изменяться не должна. Неуместно было бы противиться этому периодическому ходу вещей; довольно, если мы сохраним неприкосновенным святилище наших народных понятий; если примем их за основную мысль правительства, особенно в отношении к отечественному воспитанию.
Вот те главные начала, которые надлежало включить в систему общественного образования, чтобы она соединяла выгоды нашего времени с преданиями прошедшего и с надеждами будущего, чтобы народное воспитание соответствовало нашему порядку вещей и было не чуждо европейского духа[105].
Уваровская триада — «православие, самодержавие, народность» — стала идеологическим обоснованием правления Николая I [*]. Она была поддержана рядом посредственных ученых и журналистов, которые соперничали друг с другом в восхвалении величия России и ее предполагаемого иммунитета к революционным бациллам; среди них были московский историк Михаил Погодин и его петербургский коллега Степан Шевырев.
«Система» внедрялась с помощью множества бюрократических и полицейских мер, и власти преуспели в своих целях: Россия избежала революционных и националистических потрясений, поразивших Европу. В России не получили отклика революции 1820-х и 1830-х годов, а также революции 1848 года. Это убедило сторонников доктрины «официальной народности», что Россия невосприимчива к революции: жесткость была спутана со стабильностью. В революционном 1848 году поэт Ф.И. Тютчев, близкий к Погодину и другим приверженцам доктрины «официальной народности», написал эссе, в котором утверждал, что в Европе есть лишь две «действительные силы» — революция и Россия:
Эти две силы теперь противопоставлены одна другой, и, быть может, завтра они вступят в борьбу. Между ними никакие переговоры, никакие трактаты невозможны; существование одной из них равносильно смерти другой! От исхода борьбы, возникшей между ними, величайшей борьбы, какой когда-либо мир был свидетелем, зависит на многие века вся политическая и религиозная будущность человечества[106].
Исходя из этой предпосылки, Тютчев далее утверждал, что Россия невосприимчива к революции потому, что революционные движения по своей сути носят антихристианский характер, в то время как Россия — страна глубоко христианская. Проживи Тютчев достаточно долго, что бы он сказал, увидев Россию раздираемой самой кровавой революцией, которую когда-либо переживало человечество, в то время как Европа после 1848 года превратилась в оазис стабильности?
Славянофильское движение, возникшее во время правления Николая I, было ответом на течение в европейской философии, которое занималось поисками места каждой нации или страны в мировой истории. Эта зародившаяся в Германии философия истории стала реакцией на французское Просвещение: она отвергла просвещенческий взгляд, согласно которому цивилизация является универсальным феноменом, по существу одинаковым во всех местах и во все времена, и предпочла релятивистский подход, который представлял историю как прогрессивное, с началом и концом, раскрытие «истины», как процесс, в котором нации играли решающую роль носителей конкретных идей. С этой точки зрения нации делились на «исторические» и «неисторические»: те, что способствовали прогрессу истории, и те, что были отброшены им.
Новая концепция имела хождение по всей Европе во время постнаполеоновской эпохи Реставрации. Она существенно повлияла на «Историю цивилизации в Европе» Франсуа Гизо — первоначально это был курс лекций, прочитанный им в Сорбонне в 1828 году. Гизо определял европейскую культуру как результат взаимодействия трех сил — католического христианства, классического наследия и культуры варваров, завоевателей Римской империи. Формулировка Гизо и философия истории Гегеля поставили интеллектуалов и в странах, не принадлежавших к западному сообществу, перед вопросами: где мы находимся? что составляет нашу цивилизацию? и каков был, есть или будет наш вклад в общую сокровищницу человеческой цивилизации?
Славянофильство возникло в Польше: страна с почти тысячелетней национальной историей переживала в конце XVIII века крайнее унижение, так как соседи лишили ее независимости. Эта катастрофа заставила польских интеллектуалов сформулировать в начале XIX века историческую доктрину, которая возвышала славян в целом и поляков в особенности над их немецкими угнетателями[107]. «Характерным отличием древних славян, — писали они, — были, помимо всего, их доброта, скромность, человечность, гостеприимство, веселый нрав… Ясная и спокойная натура славян отражена в их социальной жизни и законах, ее регламентирующих. Все исследователи того времени единодушны, что у славян была патриархальная система, основанная на принципе равенства, сочетавшая огромное влияние племенной власти с личной свободой»[108].
Путешествуя по Балканам в 1802–1803 годах, польский аристократ князь Александр Сапега был поражен «патриархальной простотой» славянской жизни в сравнении с жизнью «разложившегося» Запада. Он пришел к выводу, что славяне ближе к природе и потому чище и неиспорченнее. Польша погибла из-за того, что отклонилась от путей своих предков[109]. Польский национальный поэт Адам Мицкевич подчеркивал моральное превосходство древних славян, в том числе предполагаемое им отсутствие у них частной собственности. Вацлав Мацеевский в своей «Истории славянского права» (1832) описывал патриархальную основу древнеславянской жизни и совместное владение собственностью, в то время как Иоахим Лелевель говорил о славянском «общинном духе»[110]. Таким образом, многие из идей, разделявшихся русскими славянофилами, на поколение раньше предвосхитили польские мыслители.
Нет подтверждений тому, что русские славянофилы были осведомлены об этом факте: здесь мы имеем не случай сознательного подражания, а скорее схожее обстоятельство — чувство неполноценности по отношению к Западу в области политики и экономики, ищущее компенсации в претензиях на превосходство в сфере социальной этики.
В России эти идеи появились в 1820-х годах в московских интеллектуальных кружках, объединивших молодых адептов идеализма. Самым значительным из них был кружок любомудров, лидером которого являлся князь В.Ф. Одоевский[*]. Поклонник Шеллинга, Одоевский — ему было 20 лет, когда возник кружок, — утверждал, что Запад переживает опасный кризис, так как не может удовлетворительно разрешить проблему отношений между личностью и обществом. Запад может спасти только Россия, потому что в ней такого конфликта нет. Кружок распался сразу после восстания декабристов, и его деятельность не оставила никакого следа — впервые на него обратил внимание в 1913 году историк П.Н. Сакулин. Несколько его членов, включая Ивана Киреевского, впоследствии присоединились к славянофилам.
Русское славянофильство впервые всерьез проявило себя в ответе на публикацию в 1836 году Петром Чаадаевым первого «Философического письма», одной из наиболее провокативных работ в интеллектуальной истории России[111].
Чаадаев (1794–1856) — загадочная фигура, без каких-либо предшественников или последователей, склонная к частым и радикальным изменениям своей позиции. Его известность базируется на двух коротких эссе — первом «Философическом письме» и «Апологии сумасшед