[91]. Лорис-Меликов, на которого в конце правления Александра II были возложены почти диктаторские полномочия, намеревался изолировать левых радикалов путем привлечения «умеренных» слоев общества к более активному участию в делах государства. Используя пример Редакционных комиссий, с которыми консультировались при подготовке указа об освобождении крестьян двадцатью годами ранее, он хотел создать органы, частично из представителей, избранных земствами и городскими думами, а частично из чиновников, назначенных правительством, для обсуждения текущих экономических и финансовых проблем. Их голос должен был быть строго совещательным. Лорис-Меликов подчеркивал, что его предложение «не имеет ничего общего с западными конституционными формами. За Верховной властью сохраняется всецело и исключительно право возбуждения законодательных вопросов в то время и в тех пределах, какие Верховная власть признает за благо указать»[92]. Слухи об этом скромном предложении, совершенно неправильно именуемом его оппонентами и даже некоторыми современными историками «конституцией»[93], распространялись с 1860-х годов. Александр II, хотя и был настроен скептически, одобрил его 1 марта 1881 года, за несколько часов до своего убийства[*].
Российские монархи XIX века боялись созывать представительные народные органы даже с узко определенными консультативными полномочиями — наподобие тех, что предлагали умеренные консерваторы и либералы в качестве средства сближения власти и общества. Они боялись, потому что знали историю Французской революции. В мае 1789 года, после перерыва в 175 лет, Людовик XVI созвал Генеральные штаты, которые в течение месяца превратились в Национальное собрание, что повлекло за собой штурм Бастилии. Все это произвело неизгладимое впечатление на умы консервативно настроенных русских людей. Это доказывает реакция Александра II на скромное предложение Лорис-Меликова: «Господа, — заявил он, как говорили, своим советникам, — то, что нам предлагается, — это Генеральные Штаты Людовика XVI. Нельзя забывать, что за этим последовало. Но если вы считаете, что это в интересах страны, то я никоим образом не буду этому препятствовать»[94]. В том же году, после убийства царя, консервативный ежемесячник Каткова «Русский вестник» напомнил своим читателям, что, когда Людовик XVI созвал Генеральные штаты, никто не ожидал, что они превратятся в Национальное собрание, которое присвоит себе королевскую власть. «Когда в стране распространено от тех или других причин недовольство существующим порядком, а власть в то же время слаба, то для правительства нет ничего опаснее представительных собраний и ничего нет выгоднее для революции»[95].
Известно, как Александр III активно противился предложению Лорис-Меликова, когда вступил на трон, наследуя власть отца. Но Победоносцев мог опасаться, что из почтения к своему покойному отцу Александр III согласится на эту реформу. Поэтому он грубо осудил предложение Лорис-Меликова как первый шаг в направлении конституции, и, хотя большинство присутствовавших министров одобрило работу над ним, мнение Александра III было решающим, и проект не был осуществлен. По этому случаю Победоносцев напал и на Великие реформы, назвав их «преступною ошибкой»[96].
Новый царь, бесхарактерный и неуверенный, опасавшийся за свою личную безопасность, последовал этому совету и 29 апреля 1881 года выпустил подготовленный Победоносцевым манифест, в котором объявил о своем решении сохранить полновластное самодержавие[97]. Катков, которого общественное мнение восхваляло (или осуждало) как вдохновителя манифеста, приветствовал его как «манну небесную», спасшую Россию, вернув ей самодержавного царя[98].
Победоносцев не только сформировал у Александра III абсолютно реакционные принципы, выражавшиеся обычно в категоричных, но часто несистематизированных суждениях, но давал ему советы по каждому возможному поводу:
Школьная педагогика и вообще вся постановка школьного дела, содержание газет и журналов, репертуарная политика театров, деятельность творческой интеллигенции и ее взаимоотношения с властью, вопросы развития высшей школы и проблемы совершенствования библиотечного дела — в поистине невероятный по объему и широте охватываемого материала круг проблем каждодневно вмешивался К.П. Победоносцев[99].
Он вмешивался даже в подбор министров. В одном случае он рекомендовал в качестве советника старика-политика, который, по его словам, находился «на краю гроба», но «голова его свежа, и сердце его русское»[100]. Победоносцеву нравились «простые люди, сохранившие в себе простоту мысли и горячность сердца»[101]. Позднее он выступал за роспуск крестьянской общины и замену ее независимыми фермами — идея, которую Столыпин будет осуществлять в 1906 году[102]. Его реакционная политическая философия зиждилась на уверенности в том, что Россия еще совсем не готова к либеральным институтам:
Огромный размер России, сложный национальный состав ее населения, невежество и экономическая отсталость российских крестьян, безответственность и несерьезность интеллигенции и даже внутренне присущие инерция, лень, недостаток инициативы, которые Победоносцев связывал со славянским характером — все это факты и обстоятельства российской жизни, которые он приводил в качестве доказательств недальновидности введения в России представительного правления, свободы прессы, светского обучения и свободной экономики[103].
Влияние Победоносцева постепенно уменьшалось, потому что он мог очень убедительно советовать, чего не следует делать, но в то же время у него было очень мало конструктивных идей, если они вообще имелись. Как вспоминал его друг и интеллектуальный союзник, реакционно настроенный издатель князь В.П. Мещерский, «он неопровержимо ясно и верно доказывал и говорил:
„Вы заблудились, сбились с пути“, но никогда не мог сказать, как же выйти на настоящий путь… В течение более 20-летних дружеских отношений с Победоносцевым мне ни разу не пришлось услыхать от него положительного указания в какой-либо области, что надо сделать взамен того, что он порицает, так не приходилось слышать прямо и просто сказанного хорошего отзыва о человеке»[104].
Таким было и ощущение Александра III, на более позднем этапе своего правления отзывавшегося о Победоносцеве как о человеке, который был полезен в 1881 году, но к совету которого он более не прислушивается: «Отличный критик, но сам никогда ничего создать не может»[105]. У Победоносцева не было никакой политической программы — отчасти потому, что он не мыслил конструктивно, а отчасти потому, что, подобно многим другим консерваторам, он верил в значение качества не институтов, а людей: «У меня больше веры в улучшение людей, — писал он в частном письме, — нежели учреждений»[106].
В глубине души Победоносцев был абсолютным пессимистом, испытывавшим страх, что, вне зависимости от сделанного, рано или поздно Россию, которую он знал и любил, поглотит волна насилия.
Его главным политическим сочинением был «Московский сборник», впервые опубликованный в 1896 году, сразу же после смерти Александра III, видимо, с намерением повлиять на его сына и наследника Николая II. В этой безрадостной книге Победоносцев выразил убеждение, сходное с мыслями своего друга Достоевского: современный мир находится на грани самоуничтожения, которое могло бы предотвратить лишь сотрудничество самодержавной монархии с православной церковью. Все западные идеи и институты — это обман. Основное содержание книги можно свести к шести темам: 1) церковь и государство должны действовать совместно, потому что моральная и физическая стороны человеческой природы нераздельны; 2) западные либеральные институты — демократия, парламенты, так называемая свободная пресса («одно из самых лживых учреждений нашего времени») — это мистификация, поскольку политика делается политиками, а не народом; 3) демократия покоится на ложной идее человеческой способности к совершенствованию, что ведет к противоположности демократии — тирании; 4) «вера в общие начала» — великое заблуждение, потому что «жизнь — не наука и не философия; она живет сама по себе живым организмом»[107]; «закон жизни» превыше всего — человек должен признать свою незначительность и неспособность проникнуть в тайну жизни; 5) культ человеческой природы и потеря веры в бессмертие души вызовет разрушение человеческой личности; 6) человеку необходимо подчиниться власти: «Власть — хранилище правды»[108].
Константин Леонтьев (1831–1891) был самым незаурядным философом в стране, и так осчастливленной (или проклятой, в зависимости от точки зрения) избытком оригинальных мыслителей, многие из которых были горячо преданы идеям, лишенным какой- либо практической значимости, а точнее, не имевшим никакого отношения к реальности. Он тоже может считаться одной из немногих фигур в российской интеллектуальной истории, за которой не прослеживается непосредственного иностранного влияния. При этом его невозможно подогнать ни под одну известную категорию в российской интеллектуальной истории: он был славянофилом и все-таки не был, потому что отличался от них в таком вопросе, как отношение к Петру Великому, которого славянофилы презирали, — он им восхищался, и в том, что Леонтьев рассматривал как их «гуманистический» демократизм, который он отвергал. Но он не был и западником, так как осуждал то, что воспринимал как вульгарность и пошлость современной европейской буржуазной культуры: «Я рад, — написал он однажды, — всему тому, что хоть чем-нибудь отделяет нас от современной Европы»