.
Современник Витте, либеральный юрист А.Ф. Кони, таким образом описывал его политическую философию:
Излюбленный идеал Витте — самодержавие, опирающееся на умелую и искусно подобранную бюрократию, был несовместим, по его мнению, не только с представительными учреждениями или выборными для участия в законодательных вопросах сведущими людьми, как то в 1881 году проектировал гр. Лорис-Меликов, но даже и с земскими учреждениями вне круга их узкой и притом постоянно ограничиваемой деятельности… Исповедуя убеждение, что конституция вообще «великая ложь нашего времени», Витте находил, что к России, при ее разноязычности и разноплеменности, она неприменима без разложения государственного строя и управления[140].
Позиция Витте в этом отношении не была оригинальной: она повторяла взгляды Татищева и Екатерины II, которые утверждали, что только централизованная власть может объединять разные элементы, составляющие Российскую империю. Витте с одобрением цитировал мнение Макензи Уоллеса, корреспондента лондонской Times в России:
Можно смело утверждать, что без строгого централистического управления Россия никогда бы не могла сделаться великой Европейской державой. Еще относительно недавно земли, вошедшие в состав русского государства, представляли конгломерат независимых или полузависимых единиц, которые обладали в одинаковой степени как центростремительной, так и центробежной силой, и даже теперь они далеко не представляют вполне одного государственного целого. В некоторых отношениях государство это больше похоже на Британскую Индию, чем на Европейское государство, и кто знает, что сделалось бы с Индией, если бы там не было твердой, объединяющей силы Правительства. Только самодержавная власть и центральная система управления создала Россию, спасла ее от раздробления и политического падения и обеспечила ей, наконец, место между европейскими народами введением западной цивилизации[141].
Русские, по мнению Витте, отказались от самоуправления и политической свободы, но взамен они, единственные среди славянских народов, приобрели политическую независимость[142]. Под самодержавием он понимал не своевольное осуществление власти, а нечто близкое к идеалу либеральных консерваторов. Такое самодержавие почтительно к закону и правам своих граждан. Оно имело сходство с немецким «Rechtsstaat», где «политика в значительной степени сводилась к административной деятельности, осуществляемой посредством эффективной и честной гражданской службы, а человеку предоставлялась свобода в действиях, диктуемых разнообразными интересами»[143].
В целом Витте не придавал большого значения формам правления, настаивая на том, что развитие независимого индивидуума, который является основой эффективного государства, возможно при самодержавии почти так же, как и при демократии[144].
Самодержавие, как понимал его Витте, было невозможно без высококомпетентной и просвещенной бюрократической элиты. Управление страной должно было быть как централизованным, так и единообразным: он возражал против земств не потому, что был противником самоуправления как такового, а потому, что в России они внесли беспорядок в действия административного аппарата. Витте считал, что ни бюрократию, ни земства не следует винить в существовавших между ними разногласиях: эти противоречия были заложены в самой системе.
Вера Витте в бюрократию была такова, что он считал возможным передачу правительству пожеланий общественности даже без представительных учреждений, через своего рода осмос. Это, конечно, было чистой утопией.
Он выступал за государственное вмешательство в экономику. Только развивая промышленность, Россия могла удержать свою независимость и статус великой мировой державы. Он считал, что это развитие должно происходить при поддержке правительства и с участием иностранного капитала, — идеал, который Витте активно и с большим успехом проводил жизнь во время пребывания в должности министра финансов (1892–1903). Индустриализация, с его точки зрения, имела также важный политический побочный продукт: она создавала преграду для пагубных политических влияний. Если России не удастся построить индустриальную экономику, иностранные (т. е. западные) силы проникнут сюда, распространяя неприемлемые идеи[145].
В то же время промышленный капитализм должен был выполнить еще одну позитивную функцию: подобно правовой системе, он учил бы русских людей гражданскому самосознанию, которое позволило бы им когда-нибудь участвовать в жизни конституционного государства.
В 1905–1906 годах Витте сыграл ключевую роль в подписании Николаем II Октябрьского манифеста, впервые в истории России даровавшего ее жителям гражданские права вместе с конституцией и двухпалатным парламентом, наделенным законодательными полномочиями. Витте сделал это наперекор своим собственным взглядам, потому что революционный хаос тех лет убедил его, что другого выбора нет. Однако его попытки ввести ведущих общественных деятелей в состав кабинета министров, который он возглавлял, встретили отпор: все либеральные консерваторы и либералы, получившие от Витте приглашение войти в правительство, отказались. Пропасть, отделявшая общество от власти, была слишком огромной, чтобы позволить подобное сотрудничество. Уволенный Николаем И, который никогда не разделял его взглядов, Витте провел большую часть оставшихся ему лет за границей, работая над мемуарами.
Глава V. Недолгий триумф либерализма
Российские консерваторы находились со своими радикальными и либеральными противниками в таких отношениях, которые гегельянцы назвали бы «диалектическими» — в том смысле, что они прямо или косвенно реагировали на своих оппонентов и их высказывания понятны только в этом общем контексте. Невозможно понять ни одно из этих трех течений, доминировавших в русской мысли, кроме как принимая во внимание их отношения друг к другу: при всей взаимной враждебности они были тесно связаны.
Различие между радикалами и либералами в российской интеллектуальной традиции может быть легко определено: и те и другие хотели изменений, но радикалы считали, что этого можно достичь только путем революции, которая полностью уничтожит все существующие институты, тогда как либералы мечтали о постепенном и предпочтительно мирном развитии в рамках существующего порядка.
Русский либерализм черпал свои идеи в Западной Европе: за небольшими исключениями, все его сторонники принадлежали к западникам, хотя большинство осознавало особенности России, а некоторые признавали правильной доктрину славянофилов. Возможно, самую непосредственную формулировку их позиции дал писатель-романист Иван Тургенев: «Нет, я в душе европеец, мои требования от жизни тоже европейские!»[1]. У русского либерализма значительно менее оригинальная основа, чем у консерватизма или радикализма: его идеи вторичны.
Движение прошло через два этапа: первый продолжался примерно сорок лет с 1855 по 1895 год, второй — с 1895 года до конца старого режима. На первом этапе либерализм следовал умеренно консервативной линии поведения, будучи готовым пожертвовать демократией в обмен на гражданские права; на втором этапе он перешел в политическое наступление, познав на опыте, что гражданские права и самодержавие несовместимы.
Как мы видели, отдельные попытки ограничить самодержавную власть в России, предпринимавшиеся в XVIII и начале XIX века, не дали никакого результата. Их кульминацией стало восстание декабристов, настолько потрясшее и верховную власть, и общество в целом, что его итогом явились три десятилетия консервативной реакции, в условиях которой малейшие проявления либерализма жестоко подавлялись. В действительности же Николай I, при всех его реакционных инстинктах, следовал двум принципам, лежавшим и в основе либеральной идеологии: действию в рамках закона и соблюдению прав частной собственности. Однако эти принципы поддерживались верховной властью не как следствие признания прав человека, а как средство обеспечения внутренней стабильности. Неограниченные полномочия монарха оставались вне обсуждения: даже сомнение в них, согласно уголовному кодексу 1845 года, было преступлением, влекущим за собой большие сроки заключения и каторжного труда[2].
Поражение России в Крымской войне и одновременно смерть Николая I положили конец этой удушающей неподвижности. С этого момента в обществе нарастало единодушное мнение, что стране необходимо пережить всесторонние изменения, чтобы встать в один ряд с современным миром. Александр II, хотя и был по своему складу консерватором, возглавил либеральный курс, который в 1861–1874 годах воплотился в Великих реформах, значительно ослабивших контроль государства над обществом.
В одном вопросе Александр II оставался непреклонен: он не откажется от своих самодержавных прерогатив и не ограничит свою власть ни конституционным уставом, ни представительным органом даже совещательного типа. Он противился таким изменениям, потому что был твердо убежден, что любое ослабление царского абсолютизма в России приведет к хаосу. Он считал, что в России даже высшие классы «пока еще не приобрели уровень культуры, необходимый представительному правлению», тот уровень культуры, который еще его дядя Александр I — в Варшаве в 1818 году — считал непременным предварительным условием для установления конституционного порядка[3]. Александр II заверял Бисмарка, тогда прусского посланника в Санкт-Петербурге, что в России «необходимое политическое образование и благоразумие можно обнаружить пока только в относительно небольших кругах» и что русские люди воспринимают «монарха как отца и абсолютного хозяина страны, назначенного Богом; это чувство имеет силу почти религиозной веры… Отказ от полноты власти, возложенной на мою корону, вызвал бы брешь в том авторитете, который распространен в народе»