[4]. Царское правительство, убежденное в политической инертности крестьянства и большинства дворян, приписывало все недовольство «шумному» меньшинству интеллектуалов, «чья способность создавать неприятности всегда казалась несоразмерной их числу»[5].
Однако на самом деле правительство знало о своей непопулярности, и это знание усиливало его решимость растоптать все либеральные предложения, вне зависимости от их скромности, чтобы они не дали волю неконтролируемым разрушительным силам. Правительство сознавало, что ему не хватает поддержки во всех слоях населения, и поэтому считало, что предоставление населению какого-либо голоса в делах государства было бы равносильно самоубийству. У нас есть авторитетное свидетельство П.А. Валуева, министра внутренних дел времен Великих реформ (1861–1868), который в секретном докладе императору от 26 июня 1862 года констатировал:
Правительство находится в состоянии изоляции… Дворянство… не понимает своих истинных интересов, недовольно, возбуждено, несколько непочтительно, раздроблено на множество различных течений, так что оно нигде в данный момент не представляет серьезной опоры. Купечество мало вмешивается в политику, но оно не пользуется доверием и не оказывает никакого полезного воздействия на массы. Духовенство содержит в самом себе элементы беспорядка; впрочем, оно не поддержало никакого прогресса и обладает влиянием только в качестве оппозиции или когда имеет тенденцию принести вред. Крестьяне образуют более или менее независимую или беспокойную массу, подверженную влиянию опасных иллюзий и несбыточных надежд. Наконец, армия — единственный магнит, еще удерживающий различные элементы государства в состоянии видимого единства, и главная основа общественного порядка — начинает колебаться и уже не представляет собой гарантии абсолютной безопасности… Преданность монархии и личности государя подорвана… Полнота власти государя не проявляется как полное самодержавие, но только как временная диктатура[6].
Такую цену царский режим должен был платить за упорное нежелание избавиться от патримониальной ментальности и начать сотрудничать с обществом.
Великие реформы страдали от глубоких противоречий, о которых те, кто находился у власти, похоже, и не подозревали: реформы были несовместимы с самодержавным режимом, который настаивал, чтобы все начинания, касающиеся общественной жизни, исходили от верховной власти. Хотя земства и не имели исполнительных полномочий, они не могли избежать конфликтов с бюрократическим аппаратом, не имевшим никакого опыта обращения с частными инициативами, в которых была заинтересована администрация земств. Новое независимое судопроизводство было несовместимо с принципом самодержавия, по которому вся власть целиком находилась в руках царя. Поэтому неудивительно, что почти с самого начала новые институты столкнулись с укоренившимися бюрократическими интересами и что бюрократия неизменно выходила победительницей из этих столкновений. По словам крупного французского специалиста по России того времени Анатоля Леруа-Болье,
не вполне осознавая, куда оно двигалось, не имея ясного понимания, чего оно хотело, подверженное разным влияниям, правительство боялось своих собственных действий. Оно стремилось забрать по частям, тихо то, что вручило торжественно en bloc, и таким образом оказывалось в постоянных противоречиях с собственным законодательством, сжимая и ускоряя время и возобновляя свои реформы, все еще слабо укоренившиеся, рискуя лишить их живительной влаги и задержать появление плодов[7].
Поначалу Великие реформы усилили авторитет самодержавия в либеральных кругах. Русские люди едва ли могли игнорировать факт, что отмена рабской зависимости крестьян, которую в Соединенных Штатах ускорила четырехлетняя гражданская война, стоившая сотен тысяч жизней, в их собственной стране произошла мирно, росчерком царского пера[8]. Чего еще не мог добиться самодержец? В целом можно считать доказанным, что в России, по крайней мере со времени вступления на престол Романовых, верховная власть была главным источником либеральных начинаний. В конце концов, это
Петр I развернул Россию на Запад. Это его наследницы облегчили условия дворянской службы, а благодаря Петру III она перестала быть обязательной. Екатерина II сделала возможным появление общественного мнения, а своей Жалованной грамотой дворянству 1785 года способствовала созданию в России настоящей частной собственности на землю. Осознание этого привело к возникновению уникальной школы «либерального консерватизма», которая отказалась от политической демократии в надежде, что основы либерального режима в России будут заложены самодержавным монархом, и в ожидании, что со временем эти основы вызовут к жизни конституционный порядок[*].
Эта позиция получила теоретическую поддержку от Гегеля, пользовавшегося большим влиянием в России XIX века. Под впечатлением от реформ, проведенных верховной властью Пруссии после ее поражения от Наполеона, Гегель интерпретировал всю историю как наделенный смыслом и необратимый процесс освобождения человека, который достиг кульминации в современном государстве. Как он писал в своей «Философии истории», в условиях древнего Ближнего Востока только один человек был свободным — деспот, в классическом мире — несколько, тогда как современное государство дарует свободу всем. С его точки зрения, «свобода современного мира стала следствием триумфа централизованного государства и распространения просвещения»[9].
Основными теоретиками либерально-консервативной школы в России являлись Константин Кавелин, Борис Чичерин и Александр Градовский.
Константин Дмитриевич Кавелин (1818–1885) был прежде всего ученым, а не общественной фигурой, специалистом по истории русского права, но его исследовательская работа оказала сильное влияние на его политические взгляды, которые во время Великих реформ пользовались большой популярностью. Сын не очень богатого дворянина, одно время он преподавал в Московском и Петербургском университетах, потом был занят на правительственной службе. Обычно он рассматривается как основатель «государственной школы» в историографии, которая подчеркивала доминирующую роль государства в России в противоположность Западной Европе, где, согласно Кавелину и его последователям, движущими силами были социальные группы и индивидуумы. В отзыве на научный труд Бориса Чичерина о местных учреждениях Кавелин определял различие между историей России и Западной Европы, соглашаясь с Чичериным, что в России все и всегда делалось «сверху», тогда как в Европе — «снизу»[*]. В России именно государство являлось движущей силой: «Вся русская история, как древняя, так и новая, есть по преимуществу государственная, политическая»[10].
Этот тезис Кавелин выдвинул в очерке «Взгляд на юридический быт древней Руси», первоначально прочитанном в качестве курса лекций в Московском университете и в 1847 году опубликованном[11]. Главным исходным положением этой работы, которая в то время получила огромную популярность, стал несомненно заимствованный у Гегеля тезис, что внутренняя история России была «не безобразной грудой бессмысленных, ничем не связанных фактов», а «стройным, органическим, разумным развитием», которое бесполезно критиковать («лучший критик, судья истории — сама история»)[12]. Эти замечания были адресованы недавно появившейся школе славянофилов, осуждавшей Петра Великого, — школе, с представителями которой Кавелин поддерживал тесные личные и даже интеллектуальные отношения, притом что не соглашался с ее основными положениями.
Русская история, по Кавелину, логически прошла путь от родового быта через вотчинный быт к третьей и заключительной стадии — государственного быта. Эта заключительная стадия началась с восхождения Москвы и достигла кульминации во время правления Петра Великого. Ее результатом стало постепенное освобождение человека. Кавелин не разделял славянофильское осуждение сильной царской власти до такой степени, что даже оправдывал жестокости Ивана Грозного, потому что они, в его интерпретации, разрушили власть аристократии и ввели принцип личных заслуг[13]. Самодержавие было естественной формой управления Россией на критических поворотах ее истории, и русские всегда к ней возвращались.
Внезапно российская история начала приобретать смысл. Она не была ни исторической аномалией, как считал Чаадаев, ни следствием насильственных отклонений от естественного курса, вызванных Петром I, как утверждали славянофилы, а являлась логическим движением вперед, ведущим к полному освобождению человека. Главная движущая сила этого развития — самодержавное государство.
Видя в самодержавии основной инструмент прогресса в России, Кавелин выступал против ослабления царской власти посредством конституции. «Я верю в совершенную необходимость абсолютизма для теперешней России, — писал он уже в 1848 году, во время правления Николая I, — но он должен быть прогрессивный и просвещенный. Такой, каков у нас, — только убивает зародыши самостоятельной, национальной жизни»[14]. В 1860-х годах, когда некоторые либералы настаивали, что России нужна конституция, Кавелин противостоял этому мнению, опираясь на опыт отечественной истории и считая, что страна не готова для усвоения конституционных начал: «Мы уверены, — писал он в 1862 году, — что если бы каким-нибудь чудом по