вления. Не дать программу им, а получить ее от них — вот на что рассчитывает редакция «Освобождения»[52].
Он выбрал эту стратегию, потому что хотел создать всеохватывающий, объединенный фронт всех тех, кто противостоял существующему порядку, — от социалистов до умеренных консерваторов. Такой союз исключал позитивную платформу, которая по самой своей природе порождала бы разногласия; по сути это означало сотрудничество под девизом «Долой самодержавие!». Как писал Струве в редакционной статье первого номера, его журнал посвящен «великому делу борьбы за всестороннее освобождение нашей родины от полицейского гнета, за свободу русской личности и русского общества»[53]. Созидательная работа последует за этим освобождением. Струве убеждал земцев на время попридержать свои конституционные устремления, чтобы сосредоточиться на создании общероссийского «освободительного движения». «Освобождение», печатавшееся тиражом примерно в 12 тысяч экземпляров, регулярно переправлялось в Россию контрабандой через слабо охранявшуюся финскую границу.
Струве был убежден, что самодержавный режим доживает отпущенное ему время, что на самом деле Россия представляет уже не подлинное самодержавие, а полицейское государство, управляющееся «всесторонним наблюдением, негласно осуществляемым на основании тайных инструкций и циркуляров»[54]. Как только полиция перестанет выполнять свои функции, фиктивное «самодержавие» погибнет. Единственный путь избежать гибели — это реформы: «Мы нисколько не сомневаемся в том, что если правительство не станет на путь коренных политических и экономических реформ, то в России рано или поздно произойдет революция», — писал он в 1902 году[55].
В то время Струве все еще благожелательно относился к левым радикалам — вплоть до того, что одобрял террор социалистов- революционеров в ответ, как он говорил, на «правительственный террор»[56], — об этом впоследствии он будет сильно сожалеть.
В январе 1904 года 50 человек, представлявших около 20 отделений «Союза освобождения», созданного в августе предыдущего года на нелегальной конференции в Швейцарии, втайне от полиции организовали всероссийский «Союз освобождения», выступавший за конституционный режим на основе всеобщего, равного, тайного и прямого голосования.
Кульминацией освободительного движения стал большой земский съезд, открыто собравшийся в Санкт-Петербурге в ноябре 1904 года с вялого согласия нового либерального министра внутренних дел П.Д. Святополк-Мирского. Это было революционное собрание 98 депутатов, которые проголосовали за предоставление русским гражданам неурезанных и равных гражданских прав и за создание представительного органа. Однако полномочия этого органа стали предметом резких разногласий между либеральными конституционалистами и либеральными консерваторами, последними — во главе с Дмитрием Шиповым.
Дмитрий Николаевич Шипов (1851–1920) был в одном отношении необычной фигурой: он соединял приверженность западным либеральным ценностям со славянофильской верой в российскую уникальность. Как и ранние либеральные консерваторы, он выступал за предоставление русским людям всего набора гражданских прав и свобод при сохранении самодержавия. Но, в отличие от Кавелина или молодого Чичерина, он поступал так не потому, что думал о неготовности России к демократии или неспособности царя-самодержца наилучшим образом защитить либеральные ценности, а потому, что считал самодержавие морально более совершенным, чем демократию. Его политические взгляды, при всей искренности, с которой он их исповедовал, поражают исключительной наивностью.
Согласно российскому историку В.В. Шелохаеву, основу политических убеждений Шипова составляла глубокая христианская вера[57]. Если Льва Толстого, с которым он поддерживал дружеские отношения, можно охарактеризовать как христианского анархиста, то Шипов был христианским консерватором. В отличие от Толстого, который рассматривал государство как силу подавляющую по самой своей природе, для Шипова это был необходимый институт для проведения в жизнь христианских идеалов. Он выступал против демократии, потому что представлял ее как поле битвы частных интересов, тогда как наследственная монархия облекала властью человека, стоявшего над ними. Идеальный режим — это режим, в котором стремление к этическому совершенствованию находится в центре общественного внимания:
Необходимость власти так же, как и правового порядка, вытекает из греховности человека и уклонения людей от выполнения Божественного закона любви и высшей справедливости. Власть является неизбежным условием государственного строя вследствие преобладания в жизни эгоистических инстинктов и интересов над сознанием нравственного долга, т. е. необходимость власти обусловливается, главным образом, господством в мире зла… Провозглашение идеи народовластия и стремление осуществить ее в государственном строе невольно выдвигают на первый план значение личных прав граждан и заглушают или отодвигают на второй план сознание нравственного долга и обязанностей, лежащих на них, как на людях. Принцип народоправства полагает в основу государственного строя личную волю, личные права граждан, тогда как необходимое условие государственной жизни, представляется мне, должно заключаться в подчинении личной воли иным, высшим началам. Идея народовластия, как бы, призывает всех граждан к отстаиванию своих прав, поселяет в них переоценку значения личных и классовых интересов и тем неизбежно влечет людей на путь социальной и политической борьбы[58].
На этом основании Шипов отказался от конституционных устремлений своих либеральных коллег в пользу монархии, в которой царь будет править самодержавно, но уважая права своих подданных. Он руководствовался славянофильским принципом «царю власть, народу мнение». «Самодержавие не поддается точному юридическому определению, — говорил он. —
Это самобытная русская форма правления, имеющая нравственное начало… Самодержец не деспот и не несет нравственной обязанности перед народом. В конституционном государстве — договор верховной власти с народом. У нас договора нет, а есть союз на нравственном основании. Самодержец должен следить за развитием общественного самосознания, и для этого ему надо знать потребности общества, откуда вытекает необходимость участия общества в государственной жизни страны»[59].
«Потребности общества» должны сообщаться через Земский собор, ограниченный совещательными правами.
Шипов был бесспорным лидером консервативного крыла земского движения, его уважали даже те, кто с ним не соглашался. Почти единогласно избранный председателем земского съезда в ноябре 1904 года, он убеждал его принять резолюцию о создании совещательного представительного органа, а не законодательного. Но ему не удалось убедить своих коллег: большинство депутатов, примерно 3 к 1, проголосовали за парламент с законодательными полномочиями. Это привело к расколу в либеральном движении, большая часть которого присоединилась к Конституционно-демократической партии, основанной в 1905 году, а меньшая — к Союзу 17 октября.
Разочаровавшись, Шипов постепенно отошел от политической деятельности. В 1919 году он был арестован ВЧК за участие в «контрреволюционном» Национальном центре и умер в тюрьме в январе следующего года.
Спор между конституционалистами и защитниками самодержавия был решен в пользу первых 17 октября 1905 года благодаря Октябрьскому манифесту, которым монархия, парализованная общероссийской забастовкой и испытывавшая сильное давление со стороны как либералов, так и радикалов, обещала даровать стране конституцию и выборное законодательство[*]. Оба обещания были выполнены следующей весной. Действительно, в первой статье конституции о царе говорилось как о «самодержце», но это русское слово было использовано в оригинальном значении, как «суверен», т. е. правитель, который ни от кого не зависит[*]. Конституция неоднократно нарушалась, но дожила до начала 1917 года, когда Февральская революция свергла монархию. В октябре 1917-го возникла новая форма автократии, гораздо более деспотичная и необузданная, чем предшествующая, а именно «диктатура пролетариата», которую ее глава Ленин определял как «ничем не ограниченную, никакими законами, никакими абсолютно правилами не стесненную, непосредственно на насилие опирающуюся власть»[60].
Последний великий государственный деятель императорской России Петр Аркадьевич Столыпин (1862–1911) был также ее последним выдающимся консерватором. Как государственный деятель он возвышался над массой российских бюрократов, исключая, возможно, только Сперанского, потому что понимал необходимость избавления от патримониального идеала путем установления некоего равновесия между обществом и правительством. В этом стремлении он не получил практически никакой поддержки ни от царя, который даровал конституцию под давлением и никогда себя с ней не отождествлял, ни от тех общественных деятелей, которые хотели реставрации чистого самодержавия, ни даже от оппозиции, желавшей такого режима, при котором власть перейдет либо к парламенту, либо к революционной диктатуре. Он умер от пули убийцы, не реализовав почти ничего из своих амбициозных планов по преобразованию России в современное государство.
Столыпин происходил из старинного дворянского рода, приближенного к царскому престолу. Его богатая и культурная семья жила в Ковенской губернии, где он получил прекрасное домашнее образование и овладел английским, французским и немецким языками. Он поступил в Петербургский университет, где изучал естественные науки, а не право, как это было принято среди молодых людей, готовивших себя для государственной службы. После окончания он несколько лет работал в министерствах, после чего вернулся в семейное поместье. Он был избран предводителем дворянства Ковенской губернии. В мае 1902 года его назначили губернатором Гродненской губернии, он был самым молодым человеком в империи, занявшим такой высокий пост