Алехин А. А. (1892 — 1946) — русский шахматист, чемпион мира в 1927 — 1935 и 1937 — 1946 гг. С 1921 г. жил во Франции.
60. Зап. И. А. Разумовой от Филипповой Арины, 17 лет. Петрозаводск. 1995 г.
61. Самозапись Федоровой Анны, 17 лет. Петрозаводск. 1995 г.
62. Самозапись Солонченко Елены, 18 лет, ур. п. Ловозеро Мурманской обл. Петрозаводск. 1995 г.
63. Самозапись Тюкиной Светланы, 17 лет. Архангельск. 1996 г.
64. Самозапись Попуановой Ирины, 17 лет. Петрозаводск. 1995 г.
65. Самозапись Васильевой Оксаны, 17 лет. Петрозаводск. 1995 г.
66. Самозапись Шиманской Даши, 15 лет. Петрозаводск. 1995 г.
67. Самозапись Мининой Елены, 17 лет. Петрозаводск. 1995 г.
68. Самозапись Стафеевой Ольги, 15 лет. Петрозаводск. 1995 г.
69. Самозапись Переломовой Маши, 11 лет. Пос. Сертолово Ленинградской обл. 1996 г.
70. Самозапись Данилишиной Оксаны, 15 лет, ур. Медвежьегорского р-на Карелии. Петрозаводск. 1995 г.
71. Зап. О. Демшиновой от Гуриной Натальи, 17 лет, ур. г. Пудожа. Петрозаводск. 1996 г.
72. Самозапись Петровой Марины, 17 лет. Петрозаводск. 1995 г.
73. Самозапись Николаевой Аллы, 17 лет. Петрозаводск, 1995 г.
74. Самозапись Немешаевой Оли, 15 лет. Пос. Новые Пески Пряжинского р-на Карелии. 1995 г.
Финки — финские санки с длинными полозьями и сиденьем с высокой спинкой.
75. Самозапись Ларионовой Юлии, 17 лет, ур. г. Пудожа. Петрозаводск. 1995 г.
76. Самозапись Черненко Анны, 17 лет. Петрозаводск. 1995 г.
77. Самозапись Морсиной Маши, 10 лет. Пос. Сертолово Ленинградской обл. 1996 г.
78. Самозапись Бидоленко Александра, 12 лет. Пос. Сертолово Ленинградской обл. 1996 г.
79. Самозапись Люлина Димы, 12 лет. Пос. Сертолово Ленинградской обл. 1996 г.
Дмитрий Победоносец — явное смешение имен святых: Георгия Победоносца и Дмитрия Солунского. Память обоих связывалась на Руси с воинским подвигом.
80. Самозапись Суркова Артема, 12 лет. Пос. Сертолово Ленинградской обл. 1996 г.
81. Самозапись Сосновской Саши, 12 лет. Пос. Сертолово Ленинградской обл. 1996 г.
82. Самозапись Пазечко Натальи, 17 лет, ур. пос. Гирвас Кондопожского р-на Карелии. Петрозаводск. 1995 г.
83. Зап. И. А. Разумовой от Сергеевой Татьяны, 17 лет. Петрозаводск. 1995 г.
84 (А). Самозапись Тюкиной Светланы, 17 лет. Архангельск. 1996 г.
84 (Б). Зап. О. Демшиновой от Гуриной Натальи, 17 лет, ур. г. Пудожа. Петрозаводск. 1996 г.
85. Зап. И. А. Разумовой от Даншовой Александры, 17 лет. Петрозаводск. 1995 г.
86. Самозапись Сухановой Марины, 17 лет. Петрозаводск. 1995 г.
87. Самозапись Мелеховой Светланы, 17 лет. Петрозаводск. 1995 г.
88 — 89. Самозапись Корпусенко Сергея, 17 лет. Петрозаводск.
1995 г.
90. Самозапись Федоровой Ольги, 17 лет, ур. пос. Реболы Муезерского р-на Карелии. Петрозаводск. 1995 г.
91. Самозапись Глушаковой Снежаны, 17 лет. Петрозаводск. 1995 г.
Исследования Г. С. Виноградова по детскому фольклору
Георгий Семенович Виноградов (1887 ― 1945)
В архиве П. К. Симони[217] находится собственноручно написанная автобиография Г. С. Виноградова.
«Виноградов Георгий Семенович, родился в селе Тулуне Иркутской губернии, учился в Иркутской духовной семинарии, о которой сохранил самые светлые воспоминания, как о пережитой радости. В бытность студентом (в Санкт-Петербурге) занимался биологией в лаборатории имени Лесгафта под руководством профессора С. И. Метальникова[218]. Пережил кризис (не по вине учителя, прекрасного человека и большого ученого), оставил естественные науки, ушел к гуманитарным. Под влиянием бесед с этнографом А. А. Макаренко[219], человеком большой и прекрасной души, сделал первые опыты самостоятельных изучений в области русской этнографии. Поощрение Русского географического общества побудило продолжить работу[220]. По возвращении в Сибирь преподавал в Читинской гимназии и Коммерческом училище. В 1921 году — стипендиат Государственного университета в Иркутске, в 1922 году выдержал магистерский экзамен. С тех пор преподаю в университете: читаю курсы по этнографии и курс народной словесности. Читал курс о детском языке. В художественной студии (в Иркутске) тоже читал в разное время курс этнографии. Профессорскую деятельность нахожу единственно интересной и нужной: впрочем, на ближайшее время ничего другого не имею.
18.IX.1928 Профессор Иркутского Государственного университета Георгий Виноградов»[221].
Автобиография, которая, по нашим сведениям, публикуется впервые, нуждается в некоторых существенных дополнениях.
Одиннадцатилетним ребенком Г. С. Виноградов, сын занимавшегося извозом ямщика, подрабатывал перепиской нот и ролей в общественном собрании Тулуна[222]. В Иркутске Г. С. Виноградов поступает в духовную семинарию, которую не кончил, потому что был исключен за сочувствие рабочему движению и отсидел несколько месяцев в Иркутской тюрьме. Этот факт (в принципе «выгодный» для послереволюционной карьеры) Г. С. Виноградов никогда не вспоминает.
В 1911 году Г. С. Виноградов приезжает в Петербург и продолжает образование на Высших педагогических курсах. В 1913 — 1915 годах появляются его первые публикации по этнографии. В одной из них, в «Песнях отживающего поколения»[223], он использует записи протяжных песен, которые исполняла его мать. В 1916 году Г. С. Виноградов получает серебряную медаль Русского географического общества по отделению этнографии, о которой и вспоминает в автобиографии.
В 1913 году Г. С. Виноградов возвращается в Сибирь, учительствует в с. Коркино Енисейской губернии. В 1915 году он начинает преподавать русский язык и литературу в частной женской гимназии в Чите, а затем в Высшем начальном училище у себя на родине.
Не имея высшего образования и чувствуя необходимость получить его, Г. С. Виноградов в 1918 году становится «студентом неопределенного курса» заочного отделения Иркутского университета В 1920 году он заканчивает его и, как сказано в автобиографии, сдает магистерский экзамен и становится стипендиатом для подготовки к профессорской деятельности. В 1920 — 1921 годах Г. С. Виноградов заведует русским отделом в Иркутском музее народоведения. С 1925 года — он профессор университета.
«Иркутский период» — наиболее плодотворный в научной деятельности Г. С. Виноградова. На этот период приходится основное число его интереснейших и фундаментальных публикаций, многочисленные экспедиции, плодотворнейшее сотрудничество с Восточно-Сибирским отделом Географического общества. В «Сибирской живой старине», членом редакции которой он является, публикуется ряд его знаменитых статей, посвященных детскому быту и фольклору. Однако следует отметить, что у наших современников зачастую складывается несколько одностороннее впечатление о научном наследии Г. С. Виноградова: его имя исключительно связывают с работами, посвященными детскому фольклору и этнографии детства. Это далеко не так. Библиография научных трудов сибирского ученого составляет около 100 публикаций (при этом практически невозможно выявить его статьи в «Сибирской советской энциклопедии»)[224], несколько его неопубликованных работ хранится в архивах. Многие из трудов Г. С. Виноградова представляют собой фундаментальные исследования фольклористического и этнографического характера: он автор работ по народной медицине, «обмиранию», причитаниям и проблемам фольклоризации литературных произведений.
В 1930 году после закрытия Иркутского университета Г. С. Виноградов переезжает в Ленинград, где уже обосновался его коллега и один из наиболее близких друзей М. К. Азадовский[225]. Г. С. Виноградов работает в Пушкинском доме, в ряде научноисследовательских институтов Академии наук (по договорам), в 1940 году его приглашали работать в Институт этнографии. Несмотря на то, что он постоянно публикуется, комментирует «Народные русские сказки» Афанасьева, участвует в работе над Словарем современного русского литературного языка и в ряде других академических изданий, создается впечатление его неустроенности в Ленинграде. Последние годы его жизни крайне запутаны. Иногда он выезжает в Сибирь. Иногда пропадает из поля зрения друзей на целые месяцы. Работает в основном «в стол». Многие его планы, как свидетельствует его архивное наследие, остаются нереализованными. Предлагаемые издательствам заявки на книги не принимаются. Жизнь отягощают болезнь, семейные трагедии. В 1942 году сгорает в Павловске часть его личного научного архива. В этом же году он эвакуируется сначала в Углич, а затем в Алма-Ату. Скончался Г. С. Виноградов и похоронен в 1945 году в Ленинграде. Точное место захоронения, к сожалению, не известно.
В настоящем издании перепечатываются две статьи Г. С. Виноградова: «Детская сатирическая лирика»[226] и «Детские тайные языки»[227], опубликованные в 1929-е годы в Сибири и с тех пор практически не переиздававшиеся[228]. Отметим, что лишь в последнее время стали появляться работы, продолжающие научную разработку как жанра дразнилки, так и форм детских тайных языков[229].
А. Ф. Некрылова и В. В. Головин
Г. С. Виноградов
Детская сатирическая лирика
I. Заметки и наблюдения
Детский фольклор не пользуется особым вниманием собирателей и исследователей. В этой области мы имеем только случайные записи да несколько больших этнографических сборников, где среди прочего материала нашли приют и разнообразные детские песенки, присловья, прибаутки и проч. Таковы собрания Чубинского, Шейна, Соколовых; из сибирских собирателей можно назвать Арефьева, Станиловского, Молотилова.
Поскольку можно судить, опираясь на эти немногие материалы, детский фольклор не является чем-то односоставным или однородным. Термином детский фольклор можно обозначить всю совокупность словесных произведений, известных детям и не входящих в репертуар взрослых[230].
К детскому фольклору мы относим жеребьевки и считалки, некоторые скороговорки и прибаутки, многие песенки, рацейки{1} и тексты рождественского славления, потешки, песенки заговорного характера и т. д.
В этих видах словесных произведений нетрудно заподозрить не только связь с общим фольклором, но и прямое влияние творчества взрослых. Благодаря такой связи иногда стираются и не всегда улавливаются границы между общим фольклором и детским словесным творчеством. Отсюда — отсутствие договоренности во взглядах на детское словесное искусство. Так, одну из разновидностей, обычно относимую к детскому фольклору — именно песенки о разных домашних животных, насекомых и зверях, — Шейн отказывается включить в «разряд детских песен». Песни о животных «в значительной степени потеряли интерес в среде народа для людей старших поколений». Если они сохраняются, то лишь потому, что являются «самым желанным, самым удобным и подходящим средством занимать и забавлять приятным образом своих и чужих малюток... Если эти малютки, выросши и возросши до отроческих лет, сами с удовольствием начинают часто употреблять эти самые песенки и прибаутки, то это обстоятельство никоим образом не дает еще нам права выдавать их за такой памятник народного творчества, по которому будто можно изучать язык, быт и психическую жизнь крестьянских детей»[231].
Считая это замечание не лишенным оснований, невозможно все же принять его целиком. Не говоря уж о том, что дети перенимают от взрослых только доступное им, близкое, отвечающее их настроению, нельзя не иметь в виду, что названный вид фольклора, идущий в детскую среду от взрослых, в отношении темы, образов, языка, мелодии очень близок детскому миру. Поэтому мы имеем право говорить о нем именно как о детском фольклоре.
Эти замечания относятся и к так называемым потешкам, т. е. словесным произведениям, определяемым Шейном[232] как «песенные прибаутки и приговоры, которыми дети, вышедшие из младенческого возраста, уже начинают сами себя тешить и забавлять».
Влияние взрослых — посредственное в одних случаях и непосредственное в других — здесь несомненно. Безошибочно распознать в напеваемых или присказываемых детьми стихотворениях самобытное и усвоенное от взрослых не всегда удается; однако внимательные наблюдения во многих случаях обнаруживают в них следы творческой обработки, принадлежащей детям, или приурочение их к тем или иным потребностям, выполненное детьми.
То же надо сказать и о колыбельных песнях. Безоговорочно их нельзя относить к детскому фольклору: поскольку они хранятся главным образом детьми и поскольку дети отчасти являются и творцами в этой области, это — детский фольклор; но происхождение их, как и потешек, — не здесь, не в творчестве детей; этот вид словесных произведений создан если не целиком, то в значительной своей части взрослыми и только спустился в детскую среду и усвоен ею[233]{2}.
Если во всех этих произведениях перед нами не во всем самобытный плод детского творчества, все-таки в них мы имеем произведения словесного творчества в детском исполнении, в детской редакции.
Вопрос о происхождении той или другой разновидности, о влияниях и проч. нас может занимать в данном случае меньше всего. Всякому известно, что лук (самострел) — не детское изобретение, но никто не возразит против отнесения его к числу детских игрушек. То же в словесном творчестве. Подобно тому, как, например, в области сказки позаимствования у разных народов и из разных источников не мешают нам нашу сказку считать русской и народной, так и влияния и позаимствования не могут мешать отнесению словесных произведений, хранимых детьми и не входящих в репертуар взрослых, к детскому фольклору.
Имеющиеся в научном обиходе материалы не являются результатом систематических сборов; это только «попутные отложения» в общефольклорной собирательской работе. Поэтому мы напрасно стали бы искать в существующих сборниках как установившуюся классификацию детского фольклора, так и относящуюся сюда определенную терминологию. А между тем, в целях упорядочения накопленных материалов и некоторого урегулирования дальнейшей работы в этой области, было бы полезно стать в строго определенные отношения к введенному до сих пор и продолжающему входить в научное обращение материалу: сделать попытку выделить основные группы и дать им соответствующие обозначения:
В общем составе детского фольклора наибольшее количество произведений, обращающих на себя внимание, относится к виду словесного творчества, называемому Шейном «передразниваниями»[234] и «прибаутками, которыми шаловливые ребятишки потешаются и друг над дружкою, и над взрослыми, издеваясь то над их именами от крещения, над их сословными, даже телесными недостатками, то над их принадлежностью к иной, не русской национальности и т. п., часто без всякого даже повода, ради одной только словесной забавы»[235].
На этот вид словесных произведений обратили внимание и другие собиратели, например Чубинский[236]; заметили его и сибирские фольклористы. Четверть века назад Потанин указывал на необходимость записывания «насмешливых присказок к собственным именам»[237]. Арефьев, Станиловский дали небольшой материал из этой области.
Более других записал Молотилов[238], который называет эти произведения складнями[239].
Эти случайно брошенные обозначения не могут быть приняты в качестве терминов-названий. Они не дают общего, родового или видового, названия, не определяют строго и входящих сюда элементов. «Складень» Молотилова может обозначать и обозначает не только то, что у Шейна названо «словесной забавой»; этим словом с тем же правом можно назвать и четкую рифмованную поговорку, и стихотворное («складное») самое доброе пожелание, и мн. др. «Передразнивания» могут быть и в иной словесной форме, не той, которую мы сейчас имеем в виду, а «прибаутки» бывают, как известно, не только издевочного и насмешливого характера. Самое слово указывает на декоративное, во всяком случае, не самостоятельное, значение прибаутки. А между тем в разбираемых стихотворениях мы имеем дело с словесными произведениями, живущими самостоятельной жизнью, несущими самостоятельную функцию. Разбираемые стихотворения содержат элемент язвительности, издевчивости; прибаутка говорится только «для красного словца». Поэтому использование этого термина в данном случае не является обоснованным. «Насмешливые присказки к собственным именам» исчерпывают только часть, и притом не самую значительную, словесных произведений, которые нас интересуют.
Такая неопределенная, невыразительная и не емкая терминология не может удовлетворить запросы изучающих с той или иной целью детское словесное творчество.
Ввиду разнообразия в отношении формы, построения, содержания стихотворений, какое обнимается этим видом словесных произведений, а также ввиду того, что они в своей пестрой совокупности представляют своеобразное lanx satura{3}, ближе и полнее определило бы содержание, смысл и характерные особенности рассматриваемого вида детского творчества, обозначение, позаимствованное у древних; satura или satira. Однако выразительный термин сатира, в нашем случае — детская сатира, звучит столь непривычно и чуждо, что на принятие и закрепление его в научном обиходе едва ли можно надеяться. Менее выразительным, но более привычным термином является сатирическая лирика, в нашем случае — детская сатирическая лирика.
Последний термин (сатирическая лирика) в наше время утратил свое первоначальное значение и в привычном для нас употреблении недостаточно полно и точно передает характер имеющейся в виду группы словесных произведений, не выражая полностью того, что мы имеем в детской лирике осмеяния. Если мы и можем остановиться на нем, то только условившись вкладывать в него содержание, связанное с понятием satura: «всякая всячина, поэтическая мешанина, стихотворные произведения разнообразного, часто меняющегося содержания, почерпнутого непосредственно из жизни»[240]. Каждый вид или жанр словесных произведений создается и живет в определенных условиях и призван выполнять то или иное, только ему данное, назначение. На эту сторону и следует обратить внимание при попытках уловить существенные признаки изучаемого явления и обозначить явление тем или иным словом.
В произведениях русского народного творчества наблюдатели отмечают, «сверх полноты мыслей», отражение характерных наших свойств. «В них все есть: издевка, насмешка, попрек, словом — все шевелящее и задирающее за живое»[241].
Это свойство — уменье найти «шевелящее, задирающее за живое» — обнаруживается уже в детском словесном творчестве, едва ли даже не в более едкой форме, чем у взрослых. Детскому творчеству ирония еще недоступна; в нем — смех жестокий, едкость ничем не смягчаемая[242]{4}. Кажется, невозможно указать, что не дает поводов для проявления детской издевчивости. Поводом может послужить одно желание «донять». А уж если есть серьезный, для всех очевидный, повод, например обнаруженное воровство, — затравят грубыми шутками, насмешливыми песнями.
Известно, что ссора у детей — дело почти повседневное. Достаточно возникнуть недоразумению в игре, чтобы одна группа открыла действия против другой, в один момент превращающейся во враждебный лагерь.
Сначала обменяются колкими обидными словечками.
― А, схлюздили, схлюздили! Хлюзды! хлюзды...{5}
― Да вы чё?! Ить эта ваша сбрендила...{6} Перва ить Федька, закричел, што...
― Канешна, Федька! Канешна, Федька! Канешна, Федька! — наперебой поддерживают свои.
― У ты, Федя-медя!
И дело загорелось, все в голос закричали — запели:
Федя-медя
съел медведя,
упал в яму,
кричал маму...
Федька, чтобы отвести от себя не совсем приятное общее внимание, улучает момент и пускает ответную стрелу, отравленную обыкновенно не менее сильным ядом, в мишень из враждебного лагеря:
Иван-болван
с калакольни упал...
Если Федька пользуется расположением «свящиков» (близких, постоянных товарищей), они спешат поддержать его, и уж не один он, а целый — нестройный, но громкоголосый — хор вместе с ним продолжает начатый ответ:
Вдруг кто-либо другой чем-нибудь даст повод обратить на него внимание, и песня внезапно меняется:
Васька-васёнак
худой парасёнак,
ножки трясутса,
кишки валакутса...
Или:
Тишка-плишка,
жена каратышка,
дети, как плети...
Смотришь — и враждебный лагерь переменил мету:
Хахол-махол
сел на кол,
с кола свалилса
в грязь павалилса...
Или:
Гром гремит,
земля трисетса,
самаход
в лаптях несетса...
Следование песенок во время исполнения одной за другою иногда носит характер словесного состязания или, лучше сказать, песенного прения, весьма близкий к диалогу[243]. Обыкновенно состязание продолжается до истощения запаса готовых и вновь родившихся издевочных формул в том и другом лагере.
Истощится издевочный материал, начинаются повторения и без того уже не раз повторенных слов, — тогда обе стороны, не слушая друг друга, поют каждая свое...
Они взаимно насмехаются в безутешной перестрелке неожиданно и метко бросаемой рифмой, наскоро сложенной насмешливой песенкой, уснащенной подчас ядреным деревенским словцом, — повторяют, не подозревая того, старую и из века в век новую историю:
versibus altemis opprobria rustica fudit
libertasque recurrentis accepta per annos
lusit amabiliter, donec iam saevos apertam
in rabiem coepit verti iocus et per honestas
ire domos inpune minax.{8}
Интересующемуся детским словесным творчеством поучительно наблюдать, когда обе ссорящиеся и сражающиеся группы равносильны. Интересно присутствовать и тогда, когда ватага шалунов «нарывается» на мальчугана, который талантливо «отъедается от семи собак». Впрочем, на такого редко и нападают; обыкновенно для травли избирают «таковского».
По тому или иному поводу пристанет к нему толпа и хором повторяет «одно по одному» бесконечное число раз подходящее к случаю стихотворение... Попытки укрыться, спастись бегством редко удаются. Даже если и удачным будет бегство домой, то многоголосая крикливая песня будет раздаваться у самых ворот, пока «большие» не прогонят ватагу ревунов или пока им не надоест исполнение номера, не попадающего в цель. Один за другим ребята разбредаются, и только самый неугомонный стоит у калитки, смотрит в щелку и долго и упорно нараспев или скороговоркой повторяет отрывки из много раз исполненной хором песенки.
Едва ли встретится какой-нибудь приметный случай, подходящий повод, который затруднит найти бойкое словцо, легкую рифму, вряд ли выищется интересующее ребят событие, для «отражения» которого не нашлось бы готовой песенной формы или не родилась бы новая.
Упоминание мальчугана о том, что в школьном общежитии подают к обеду щи с картошкой, служит достаточным поводом и определяет необходимый minimum материала для прозвища: «пшик-картошка». Приезд из Псковской губернии определяет первоначальное прозвище «скопской», а желание обострить насмешку, придать ей — путем присвоения мальчугану качеств или особенностей девочки — издевчивый характер перестраивает прозвище в «скопсдырь». Во многих случаях прозвище развертывается, принимает стихотворную форму. «Бывают также случаи, — сообщает Молотилов, — что ребятишки, желая высмеять кого-либо, составляют специальный по адресу данной личности складень», — и приводит в качестве примера четверостишие[244]. Еще пример. Ребятам стала известна мечта одного мальчика сделаться капитаном, и, как отклик, в товарищеской среде появляется эпиграмматическое четверостишие (см. в «Материалах» N° 79). Любовь к кошке закрепляет за девочкой прозвище «кошкина мать», за которое рифмой цепляется четверостишие (№ 94).
Заподозренная «симпатия» вызывает появление импровизированной эпиграммы (№ 107 — вариант; 108).
С целью «острамить» товарища за кражу или другой порицаемый поступок сговариваются «проложить славу», создают, изливая свое осуждение, краткое стихотворение (№ 37, 92). Если не найдется готовой песенной формулы, импровизируют.
Если импровизация не покажется удачной, она быстро теряется, а если хороша, складна, подходяща, т. е. отвечает общей потребности заинтересованной группы, ее без уговора или, лучше сказать, по молчаливому договору, признают заслуживающей труда быть сохраненной.
Дитя-художник, счастливый выразитель личных переживаний или настроения группы, не гонится за славой, и авторство его забывается, а пущенной им в минуту вдохновения издевке-портрету или издевке-эпиграмме выпадает завидная доля: ее подхватывают, и она делается достоянием не только группы, где она родилась, а в первоначальном виде или много раз перередактированная исполнителями — в соответствии с нуждами, вкусами и дарованиями — сохраняется всем детским населением деревни, а то и переходя за ее пределы. Из определенного чувства или настроения она родилась; эти же чувства и настроения она выражает, приняв законченную форму; она всегда служит целям осмеяния, издевательства.
Таково происхождение и таковы условия бытования песенок — порождения «словесной забавы», которые пережили несколько человеческих поколений.
Для обозначения рассматриваемых здесь детских сатирических песенок можно или принять названия в готовом виде от исполнителей и ввести их в качестве условных рабочих терминов в научный обиход, или из назначения этих словесных произведений вывести для них соответствующие названия.
Дети обыкновенно не дают определенного названия исполняемым словесным произведениям. На вопрос, какую они поют песню, можно услышать: «Это вовсе не песня, это так себе... дразнилка».
Не встретило бы больших возражений введение термина «дразнилка» для значительной части произведений детской сатирической лирики, если бы оно вполне выражало основную сущность и главное назначение этих произведений. Дразнилка заключает в себе шутку вообще, а в разбираемой группе детского словесного творчества непременно скрыто намерение донять, обидеть, извести человека.
Может быть, следует воспользоваться редким и далеко не общеупотребительным, но все же встречающимся в детском обиходе словом издевка, которое означает те самые «передразнивания», о которых говорит Шейн. Если малораспространенносгь этого слова в детском обиходном языке как будто ослабляет право воспользоваться им в качестве термина, зато оно находит свое основание в том обстоятельстве, что это общенародное слово в живом языке нашло себе место, а затем и в способе использования, и в содержании этих детских произведений. Наконец, можно напомнить, что этот термин (в несколько ином использовании) встречается и в литературе по детскому фольклору[245].
В пределах этого вида можно различать: 1. издевку-портрет (см. № 56, 62, 70, 114 и др.), 2. издевку-эпиграмму (№ 79, 107 — вариант, 108 и др.), 3. издевку-посрамление (№ 37, 78, 92 и др.), 4. издевку-прозвище (№ 87, 93, 95 и др.).
Общие характерные признаки детской сатиры заслуживают того, чтобы составить предмет специального исследования. Эти страницы продиктованы желанием поделиться немногими, мимоходом сделанными наблюдениями над детским словесным творчеством. Такая скромная задача находит свое оправдание в том обстоятельстве, что даже наблюдения, произведенные в пределах сравнительно небольшого материала и не отражающие следов пристального изучения, обнажают некоторые характерные черты детской сатирической лирики.
Издевки построены на рифме, которая является одним из важнейших композиционных средств произведений разбираемого вида.
Любовь к рифмовке у детей — дело общеизвестное. Рифмуют чаще и удачнее имена и прозвища. Делается это в тех случаях, когда нужно представить чье-либо имя в смешном виде, и тогда, когда хочется придать своему обращению шутливый тон. Цепкость ребят в этом отношении поразительна. Девочка захотела присвоить себе понравившееся ей вычитанное где-то имя Мирра. Как только это намерение стало известно сверстникам, родилось рифмованное прозвище: Миронья - дыра воронья. Достаточно ребенку обнаружить плаксивость, он уже — «рёва — базарна корова», «плакса-макса» или «плакся-макся». Заметят, что у мальчугана или девочки выпали зубы, за ним на несколько месяцев обеспечено прозвище: «дед — сто лет»...[246]
См. также в «Материалах», № 1 — 20.
У девочек иногда наблюдается желание придать обращению или прозвищу ласково-шутливый характер.
— Ну, как бы мне тебя подразнить? — задумчиво говорит семи-восьмилетняя девочка Оле — одной из подруг, сидящих на скамеечке около дома. И, помолчав минутку, тоном осененного мыслью быстро повторила речитативом необидное: Оля-боля, Оля-боля...
Подобных этому (записанному в поселке Боровом), можно было бы привести немало примеров. Так же родилось там прозвище: Алеша-балеша и многие другие.
Из того же источника вышла шутка, известная в том же поселке:
Алеша-балеша,
Мать нехороша...
Первоначальное рифмованное прозвище через прибавление новой части (характеристика матери) разрослось в короткое двустишие — дразнилку.
Путем приращения позднее добытых и оформленных материалов (характеристика отца) двустишие приняло форму шутки-издевки (см. № 61).
Напрашивается мысль, не приближаемся ли мы путем наблюдения подобных фактов к разрешению (хотя бы частичному) вопроса об образовании или происхождении детских издевок. Мне кажется, что некоторый материал для ответа на вопрос о происхождении этих коротеньких произведений я нахожу в своих дневниках, где описываются случаи рождения издевок. Наблюдения над детским словесным творчеством позволяют допустить, что описанные выше стадии проходит значительная часть законченных в своем построении издевок, связанных с именем собственным или нарицательным: имя — рифмованное прозвище — дразнилка — издевка. Ср. № 24 и 62, 32 и 75, 35 и 72, 73; 41 и 95, 43 и 88.
Этот процесс образования издевок не всегда выливается в ту форму законченной определенности, которая напрашивается при обзоре накапливающихся материалов и в каком виде здесь приводится. В отдельных случаях издевка, как уже указывалось, рождается и внезапно — expromptu{9}. Нередко новые стихотворения получаются путем комбинирования отдельных частей разных текстов, когда старые формы и рифмы перестраиваются в иные, новые связи. Отсюда понятно наличие в издевках реминисценций из произведений книжной словесности, из сказок, песен, народной агиографии (№ 28, 57, 70, 111 и др.). В иных случаях возможно заподозрить заимствования из частушек молодежи (№ 78, 106 и др.)[247].
Наряду с процессом образования издевки из более простых форм наблюдается и обратный процесс. Уже говорилось, что признаком издевки, отличающим ее от других видов детской сатирической лирики, надо считать хоровое исполнение; в одиночку редко кто (разве какой отщепенец) пользуется издевкой, исполняя ее solo. Обыкновенно, не имея возможности исполнить ее хором, пользуются элементами ходовых издевок: из полного текста стихотворения в случае надобности вынимается кусок и используется в качестве самостоятельного словесного произведения. Обычно таким куском бывает или рифмованное прозвище, или — реже — дразнилка.
Наблюдения показывают, что рифмовка обыкновенно дается почти каждому ребенку; многие могут связать имя с рифмующимся словом в выразительное прозвище; не всякому дано сложное прозвище развить до дразнилки; лишь выдающиеся дети — художники слова в счастливую минуту могут слить вновь найденную вязь слов с материалом ранее известной дразнилки, чтобы получить издевку. Иной раз имеются все необходимые элементы: и рифмованное прозвище, и факты или поводы, к которым можно придраться. Недостает только или соответствующего настроения, или выдающегося дарования.
Но достаточно каким-нибудь путем накалиться атмосфере, чтобы сила потребности стала силой творчества, или явиться поэту с ярким дарованием насмешника — и появление издевки обеспечено. Близость нового стихотворения со старым ходячим произведением (прозвищем, дразнилкой) обеспечивают быстрое его запоминание и распространение[248].
Старые песни-издевки для детей не теряют прелести новизны. Они отвечают потребности выразить в слове волнующие интересы минуты. Неизменное присутствие в этой короткой песне нужных в известный момент бойких и вызывающих ноток сохраняют ей оттенок свежести только что возникшей песенки... Впрочем, и всякий новый повод использования всем известной песни возвращает ей это свойство. Надоесть эти песни-стихотворения не могут и в силу краткости периода пользования ими каждым детским поколением: едва ребенок успеет овладеть всем запасом сатирических произведений — и уже выходит из детского возраста.
Наблюдатели детского быта хорошо знают, как широко развита общественная жизнь детей. Достаточно для примера упомянуть о детских сезонных организациях в виде артелей рыболовов, христославов или об играх, регулируемых «правилами» и «уговорами», дающими в своей совокупности свод неписаных, но всеми строго соблюдаемых «законов». Нормы, которыми определяются взаимные отношения различных групп детского общества, своей сложностью и разработанностью заслуживают право на внимание не только этнографов, но и психологов и юристов.
Казалось бы, что сатирическая лирика детей должна ярко отразить их общественный быт. В действительности же мы этого не наблюдаем. Используемые здесь материалы (как и те, которые можно было привлечь для сопоставлений) показывают, что детская сатира далеко не всегда носит общественный характер. Тематическая изобретательность в области лирики осмеяния, как обнаруживают наблюдения над текстами стихотворений, определяется событиями детской жизни, редко выходящими за круг интересов небольшой группы лиц. Детская сатира сравнительно редко бывает направлена против враждебной группы; обыкновенно она направляется против того или другого лица. В ней мы имеем дело не с общественной негодующей сатирой, а скорее, если ее характеризовать в общеупотребительных терминах и обозначениях, с эпиграмматическими произведениями, основной чертой которых является грубое балагурство, входящее в детское словесное творчество существенным элементом, нередко переходящее границы простой забавы. С этой особенностью детской сатирической лирики в известной связи находится выбор затрагиваемых тем и разрабатываемых мотивов.
Кажется, больше всего вызывает к себе детское внимание внешний облик людей (№ 36, 42, 81, 87 и др.) и бросающиеся в глаза перемены в нем (№ 49, 53 и др.).
Не остаются незамеченными люди другой национальности — отчасти за внешность, отчасти за название; более других известны: немец, поляк, еврей, татарин, цыган, бурят (№ 43, 88, 44, 41, 42, 95, 110, 89, 40); здесь же позволительно назвать хохла (№ 104), поселенца (№ 99). Пользуются вниманием действительные или приписываемые какие-либо физические уродства: хромота (№ 24, 46, 102 и проч.), близорукость, слепота (№ 45 и др.), косоглазие (№ 63, 66, 91, 103) и проч., редко — внутренние качества (№ 34).
Отмечаются публичным посрамлением порицаемые детским общественным мнением поступки — воровство, кляузы (№ 37, 54, 92). В некоторых случаях не остаются без осуждения или осмеяния мода (№ 47), нечистоплотность (№ 48)[249]. Не остаются без внимания симпатия (№ 58, 108 и др.), неудачное ухаживание (№ 107 — вариант и др.), обжорство (№ 35, 72, 88), побои и наказания (№ 83 и др.), неожиданные превращения (№ 85, 86, 109). Господствующий мотив — беспомощность (№ 65, 97, 104, 105, 107, 109, 111, 112).
В своем месте было сказано, что в словесных состязаниях только наиболее одаренные («мастера»), и то не в каждой схватке, создают новые произведения; обычно же пользуются готовыми формулами осмеяния — распространенными текстами издевок, в которых, смотря по надобности, делается соответствующая замена слов или фраз; отсюда понятно, почему стихотворения-издевки имеют нескончаемое число вариантов. Творчество художника-ребенка находит свое проявление в выборе и приспособлении готовой формулы к тому или другому определенному случаю: комбинирование получаемых из разных источников материалов, соблюдение ритма, размера и т. д.
Темы детского издевочно-песенного творчества меняются и множатся крайне медленно, потому и количественное богатство ходячих формул осмеяния не находится в соответствии с тематическим богатством.
Разрешая задачи приведения к известному единству всех входящих в то или иное стихотворение элементов, составители используют в качестве стержня для своих построений рифмованные прозвища, за которые цепляются обозначения признаков, действий и состояний — действительных или приписываемых осмеиваемому лицу.
В результате имеем:
1. Утверждение, навязывание человеку или группе чем- либо связанных лиц определенных («отрицательных») признаков и действий — обычно с настойчивым их перечислением. Ср., например, № 56, 57, 62, 65, 77, 79; а также: 67 — 69, 71, 72, 80, 83 и мн. др.
2. Или — редко — отрицание «положительных» признаков и действий: № 76 и др.
3. Или же, рядом с отрицанием одних, приписывание других признаков или действий: № 61, 63 и др.
В других случаях разрешению композиционных задач служит использование диалога. Диалог обыкновенно начинается с обращения, за которым следует 1. вопрос, часто сопровождаемый ответом: № 87, 95, 98; 2. просьба: № 49, 53, 55, 76; 3. совет (предостережение): № 66, 78, 96, или 4. предложение: № 46, 60, 74, иногда с обещанием за исполнение: № 46.
В подавляющем числе случаев обращения направлены к лицу, служащему предметом назойливого внимания; иногда — редко — встречаются обращения от лица высмеиваемого: № 111, 113.
Желаемый эффект в издевках достигается различными приемами; отметим наиболее характерные.
Логические ударения на последнем слове в стихе и отнесение смысловых доминант предложений — глагольных форм — к концу «стихов»[250] задерживают внимание, заставляют ощущать каждый новый момент и направляют воображение слушателей все в одну сторону. Резко и стремительно набрасывается мазок за мазком — и создается образ. Ср., например, № 97, 110, 111, особенно 112. Благодаря обилию подробностей от перечисления действий создается впечатление реальности самого образа.
В отдельных случаях комический эффект достигается внесением элемента несоответствия ожидаемого с наблюдаемым (причем комизм положения наблюдается гораздо чаще, чем комизм речи): вместо съеденного медведя в экскрементах оказывается волк или гусь: № 85, 86, или вместо съеденной редьки — Федька: № 106; см. также № 82.
Известны приемы каламбурного осмысливания имен (выведение из одного корня слов, этимологически неродственных); например, Витька — ветер (через Витя — витирок), Яшка — якут (через Яков или Якушка), Колька — калека, Петька — петух, Женька — женюся.
Видное место занимают различные проявления субъективности отношения к вещам и лицам, вовлекаемым в круг объектов осмеяния, сказывающейся в преднамеренном и настойчивом умалении, поругании, в широком применении уменьшительных форм в качестве уничижительных.
Во многих случаях ироническая форма имен и прозвищ обостряется путем привлечения эпитетов и сравнений.
Эпитеты объективные наблюдаются в немногих случаях; они обычны: косой заяц (№ 103), сера утка (№ 78) и т. п.
В значительном количестве встречаются эпитеты субъективные. Численное преобладание их нужно отнести к особенностям детского восприятия окружающего. Ребятам чуждо распознавание сущности вещей и явлений. Поэтому напрасно мы стали бы искать в детском фольклоре словесные выражения, в которых была бы схвачена та или иная внутренняя сторона, какое-либо внутреннее свойство наблюдаемого; обычно эпитеты фиксируют внешние признаки предметов и явлений. Отсюда преобладание эпитетов, вызванных настроением: барин вшивый— № 48, черти косые — № 103, бес косой — № 91, Иван- болван — № 67 и др.
Большая часть эпитетов — приложения, которым можно присвоить название эпитетов-прозвищ.
Шурка — макака, Петька — петух, Мишка — медведь и др.; встречаются составные эпитеты-прозвища, напр., Анна-банна — вшивый бок, Ш у р к а - б у р к а — длинный нос и др.
Поиски меткого и увесистого эпитета приводят нередко к созданию эпитетов, созвучных с определяемыми словами. Примеры: Аркашка-таракашка, Архип — старый гриб, Андрей-воробей, Петро — погано ведро, Нютка— сера утка, коза-стрекоза — вылуплены глаза, Сонька-сова — весела голова, Шурка-воровка—красна головка и мн. др.
Сложные эпитеты в языке детей наблюдаются крайне редко и, сколько могу судить по личным наблюдениям, встречаются преимущественно в обыденной речи; в имеющихся в моем распоряжении записях нахожу только один-два примера; вот наиболее удачные: бойкую, острую на язык девочку назвали Грунькой «скоропёрдой» (Тулун); напомню слово: «скопсдырь»; приведу прилагательное: Матрена «махнанога» (в песенке).
Видимо, детский язык обнаруживает бессилие при попытках передать различные оттенки понятий с помощью эпитетов. Не имея в своем распоряжении сложных слов, дети принуждены пользоваться сравнениями. Сравнения детской сатиры стоят в ближайшей связи с миром, окружающим творцов и исполнителей издевок: объектами сравнений являются предметы, находящиеся у детей всегда перед глазами.
В отношении выражения одни сравнения представляют собою обстоятельства в творительном падеже: голова сучком, нос крючком (№ 102), слюни или сопли тянутся вожжой и т. п.; другая группа сравнений передается при помощи слова как: как клубок, как бодог (№ 56), как плети.
Гиперболизм свойствен сатире едва ли не более, чем другим видам детского словесного творчества. Гиперболы здесь по временам слишком неестественны, громоздки. Немец — такой обжора, что за один прием съедает почти целую корову (№ 43), или даже корову с быком, или семь сотен поросят (№ 88); борода у Алешина отца — с аршин (№ 61); у Сани нос так велик, что на нем можно уместиться для завтрака (№ 81) и т. п. Разновидность гиперболы, именуемая литотесом{10}, встречается реже; в «Материалах» имеем: отец — с кувшин (№ 61), бабушка и девка так невелики, что умещаются в кармане (№ 98, 110).
Из средств поэтического языка, используемых в детской сатире, можно также отметить повторения (№ 70, 74, 81, 108).
Дети-стихотворцы и исполнители сообразуются с законами ритма и меры, подсказанными непосредственным чутьем. Это, однако, не устраняет того факта, что во многих стихотворениях допускаются «ухабы» или перебои, т. е. вольности, нарушающие ритм и размер (№ 51, 68, 73, 77, 89, 112).
Нарушения ритма словесных произведений ощущаются и сознаются при чтении. Чутко относясь к «складу» стихотворной речи, предназначенной для произнесения, например в считалках, в произведениях хоровой поэзии дети не всегда замечают нарушения, так как стихотворения- издевки создаются при пении и предназначаются для хорового исполнения. В пении «ухабы» или перебои прикрываются удлинением или — лучше сказать — протяжением отдельных гласных, затем — фонетической деформацией слов; перемещением ударений (№ 69, 84, 104, 105 и др.) и использованием наличных акцентных дублетов (№ 64, 85, 89, 98, 101 и др.). В отдельных случаях в тех же целях пользуются вставками частицы то (№ 82) и слов, не заключающих в себе никакого определенного содержания: боля, болеша, моля, лепа и др. (№ 35, 61, 72). Трудно сказать, являются ли эти слова порождением бессилия уловить наиболее существенные признаки или, при умении уловить их, вследствие неуменья оформить их в слове. В отдельных случаях имеем дело, возможно, с словами, смысл которых утрачен. Выяснение их образования и функций должно вылиться в самостоятельную задачу[251].
Вслушиваясь в детские стихотворения, редко улавливаешь такие, с которыми связывалось бы представление о «кованости стиха» или приближении к нему; впрочем, некоторые стихотворения способны привлечь к себе внимание именно этой своей стороной (№ 70, 78, 85, 86 и некоторые др.).
В детском стихотворчестве наблюдается ясно выраженная тенденция (объясняемая господством ямбических и хореических размеров) избегать как малосложных, так и слишком многосложных стихов[252]. Слоговая устойчивость несомненна. Число слогов в стихах одного текста обыкновенно колеблется в пределах от 3 до 5 (№ 71, 106), от 4 - 5 до 7 (№ 63, 65, 67, 74, 80, 83, 100), от 6 до 8 (№ 72, 108); уклонения сравнительно редки; преобладают стихи четырехсложные и шестисложные; с меньшим упорством держатся семисложные стихи; полиметры, в виде стихов восьмисложных, не часты. Встречаются стихотворения с одинаковым количеством слогов (и ударений) в каждом стихе (№ 56, 70, 79, 85, 86, 87, 103, 110). В отдельных случаях встречаются парами трехсложные и четырехсложные стихи (напр., № 91), семисложные и восьмисложные (№ 81) или правильно чередуются четырехсложные и шестисложные (№ 67), восьми- и семисложные (№ 78).
В значительной части стихотворений-издевок каждый стих несет на себе два (№ 62, 65, 67 и др.) или четыре ударения (№ 70, 72, 78).
В издевках преобладают хореические и ямбические размеры. Достаточно упомянуть, что в помещаемых ниже «Материалах» подавляющее количество хореических двустиший; в меньшем количестве наблюдаются двустишия ямбические (№ 28, 44, 46); некоторые четверостишия и шестистишия (№ 70, 78, 106, 108 и др.) представляют типичную частушку с ее обычным строем и метром — хореем. Большая часть хореических четверостиший отличается от частушки меньшим числом ударений в каждом стихе.
Преобладание хореических и ямбических размеров не случайно: видимо, ямбохореическая артикуляция наиболее свойственна детям. Использование главным образом этих двух размеров отражается на музыкальной стороне стихотворений-издевок, внося некоторое разнообразие в исполнение. Мелодия издевок — сказать попутно — очень не сложна: она в общем та же, что в известных детских песенках, обращенных к дождю или коршуну[253]. И в исполнении их каких-либо забот о достижении художественной выразительности не наблюдается. Монотонность и однообразие мелодии как нельзя более согласуется с основной функцией издевки. В зависимости от использования хорея или ямба меняется мелодия: хореический размер дает ей окраску живости, задора; ямбическое построение несколько замедляет темп.
В размерах детских стихотворений часты перебои, так как доминирующие метры (ямб и хорей) свободно допускают многообразные замены и смены одной стопы стопою другого порядка; внесение так называемых малых цезур заметно меняет ритм. Ямбическая и хореическая формы являются господствующими, но они часто нарушаются внесением других метров, образованных стопами, расположенными в произвольной последовательности. Достаточно вслушаться в первые приводимые здесь четверостишия, чтобы уловить присутствие амфибрахия, дактиля, пэона, анапеста и проч. Во многих случаях деление на стопы и различение определенных размеров неприменимо: в этой части произведений детской лирики мы встречаемся с существенными особенностями так называемого народного стиха.
Среди издевок встречается большое количество с одними мужскими рифмами (№ 55, 56, 60, 63, 64, 67 и мн. др.); есть и с одними женскими окончаниями (№ 65, 74, 85, 86 и проч.); обыкновенно же наблюдаются эти стихотворения на два ряда окончаний — на мужское и женское (№ 61, 62, 70, 71, 81, 82, 84 и др.); чередование мужских и женских рифм в одних случаях правильное (№ 78, 79, 105, 106), в иных (№ 101, 102, 104, 108) - неправильное.
Редко встречается рифма дактилическая (№ 57, 112) и другие.
В преобладающих рифмических периодах, т. е. в четверостишиях, сколько можно судить по приводимому здесь материалу, совершенно отсутствуют рифмы так называемые перекрестные (выражаемые схемой abab) и охватные, или опоясанные (abba); зато большим количеством представлены рифмы парные, или смежные, обозначаемые схемой aabb (№ 61 — 65, 70, 71, 74, 81, 84 и мн. др.). Нередки рифмические периоды с прерванной рифмой, т. е. четверостишия с нерифмующими нечетными стихами — типа abcb (№ 78, 83 и др.), к которым можно отнести и стихотворения с нерифмующими четными стихами (схема: abac; № 78). В некоторых четверостишиях рифмуют или первые два, или последние два стиха, укладываясь в схемы: aabc (№ 66) и abcc (№ 72, 82, 88).
Трехстишия обыкновенно построены на одной рифме и срифмованы по таким схемам: ааа (№ 56, 58, 60), aab (№ 57), abb (№ 55).
Рифмические периоды в пять стихов строятся на двух рифмах — по типу: aaabb (№ 95) или aabbb (№ 97); встречаются с симметричным расположением рифм — по типу: aabcc (№ 96, 98), как и пятистишия, схема которых может быть обозначена как aabcb (№ 99) и др.
Рифмические периоды в шесть стихов построены на трех рифмах, обычно укладываясь в схему aabbcc (№ 105 — 110); восьмистишия — на четырех рифмах, согласуясь со схемой aabbccdd (№ 112, 113). Встречаются и белые стихи (№ 111, 114 — начало), но они — явление очень редкое.
В некоторых детских стихотворениях мы имеем дело с приближением к так называемой точной рифме. Например, в хореическом трехстишии № 56, при одинаковом числе слогов в рифмующих между собою стихах, наблюдается: 1. почти не нарушенное тождество стиховых окончаний — одинаково звучащие слоги; 2. тождество ударных гласных — везде о; 3. тождество заударных гласных — ъ; 4. одинаковое расположение согласных 6 (д) — к.
То же дает четверостишие № 62, где неравномерный по слоговому составу словесный материал посредством рифмы организуется в пару двустиший. В первом, как и во втором, сочетании имеем тождество стиховых окончаний: 1. а(я)нна, 2. стой; тождество ударных гласных: 1. а (я); 2. о; тождество заударных гласных: 1. а; 2. й; тождество (во второй паре) и одинаковое расположение согласных: 1. б(в) — нн,2. cm[254]. Таких стихотворений можно привести немало (№ 65, 74, 80, 85, 109 и др.).
Нередки рифмы, получающиеся при тождестве ударных гласных и при различных согласных (см. № 70, 82, 86, 95 — вторые двустишия) и др.; встречаются рифмы неравносложные и неравноударные (см. № 67: крива — пролила, № 68, 89, 102).
Наряду с звучными, четкими рифмами наблюдаются так называемые неточные рифмы, созвучия неопределенные, едва уловимые, звучащие в пении (№ 26, 35, 40, 43 и др.). Часто созвучие достигается повторением слов: спала — проспала, снес — отнес, пошла — нашла и др. (№ 59, 100, 106 и др.); это, собственно, не рифмы, а словарные совпадения.
Кроме рифм-концовок, в издевках следует отметить рифмы строчные, т. е. созвучия, получающиеся рифмованием отдельных слов в разных местах внутри стиха (№ 56, 61, 62, 71, 77, 78, 96, 112 и др.). Близки к ним созвучия (которые можно было бы назвать корневыми рифмами), образуемые словами одного корня, расположенными внутри стиха; например: Васька-васенок (№ 97 и др.), вор-воришка (№ 92 и др.) и т. п.
Замечаются начальные рифмы, образуемые рифмованием слов в начале стихов; например, № 67: колоко(льни) — молоко, № 84: шишки — штанишки, № 98: голос(ом) — волос(а).
Любование звуками слов далеко не чуждо детям — художникам слова. Безотчетно, по чутью, прибегают они к некоторым приемам звукописи.
Из приемов звукописи наблюдается:
1. Использование междометий-звукоподражаний: № 82, 90, 105, 139 и др.; 2. игра чередующимися сочетаниями звуков: № 54, 66, 79, 84, 106, 108, 112 и т. п.; 3. подчеркивание внутреннего содержания и смысла стихотворения путем выбора слов с повторяющимися звуками: мерное произнесение созвучных слов с доминирующими и повторяющимися в них глухими согласными ш, п, к удачно передает звуковой образ шепота и является подражанием шумам и звукам, особенно хорошо знакомым матерям и нянькам (№ 139). Настойчивое следование за беззвучными б и ф — через перемежающиеся сочетания звуков другого порядка — «скорого, взрывного» (по Бальмонту){11}р дает некоторое напоминание треска и хруста сосновых шишек под ногами и намекает на звуки непроизвольного громкого газоиспускания (№ 84)[255]
Другой вид детской лирики осмеяния, обозначаемый Арефьевым как «шутки, по большей части обидные для собеседника»[256], а Станиловским как «присловья»[257], зарождается и бытует в иной обстановке и при иных условиях.
У произведений, принадлежащих к этому виду, «свои законы и формы, вызванные органической необходимостью, по которым они и должны быть судимы»[258].
Чтобы показать условия, в которых применяются эти «шутки», или поддевки, привожу некоторые из записей своих наблюдений.
Лето. Праздничный день. Ребят на улице еще мало, чтобы можно было затеять какую-нибудь игру. Два-три мальчугана сидят «в холодке» (за тенью). Разговор не клеится, да и какой разговор при ежедневных многочисленных встречах с одними и теми же лицами. Молчат, придумывают, чем бы заполнить время. Молчание наконец надоедает.
— Фетьчя, скажи: поп.
— А чё?
— Ну, скажи: поп.
— Поп.
— Твой отец — клоп!
В таких случаях обижаются редко. Здесь не так обидна вдруг ударившая фраза, как неприятен самый факт оказаться поддетым. Нужно выждать подходящий момент и ответить тем же.
Таким образом поддеть можно только неопытных, малообщительных ребят. Общительные и живые ребята обыкновенно быстро запоминают ходячие поддевульки и могут поддеться только на что-нибудь неожиданное и новое.
— Проньча, сто да сто сколька?
— Двести.
— Сиди, дурак, на мести!..
Некоторые поддевки этого типа связаны с действиями. Один мальчуган схватывает другого за нос и настойчиво спрашивает:
— Дуб ли вяз?
— Дуб...
— Тяни до губ!.. — ликует поддевщик и тянет нос книзу.
Третий товарищ неожиданно хватает его за нос и вопрошает:
— Дуб ли вяз?
— Вяз...
— Тяни до глаз!.. — и тянет чужой нос кверху.
Увидят из окна товарищей в холодке, едва допив «быком» чай, бегут к ним другие, присоединяются, принимают участие в начатой забаве... Забава эта быстро приедается, так как при большом числе участников состязания запас старых поддевулек оказывается довольно ограниченным, а новые множатся медленно. Ребята в сборе — начинается какая-нибудь подвижная игра.
Утомившись, одни расходятся по домам; другим уходить не хочется... Сидят, молчат. И опять:
― Витька, у тебя под ногам-то мох! — вдруг кто-нибудь прервет молчание.
Витька машинально смотрит себе под ноги, а ему говорят:
― Не кланься, я не бох...
Или:
― Сенька! под ногам-то грязь...
Сенька невольно наклонит голову, чтобы посмотреть под ноги, и слышит:
― Не кланься, я тебе не князь...
И снова молчат. Ребят мало, игра не налаживается. Молчание быстро надоедает.
― Алешка, скажи: Лизавета.
― Лизавета.
― Вот тебе за ета!
И следует удар в спину.
Интереснее и живее протекают такого рода забавы, когда в них принимают участие ребята, сходящиеся не «сто раз на день», а встречающиеся изредка, время от времени.
Лучшая обстановка для таких сходбищ — пастьба скота или во время страды у костра вечерами, когда «большие» остаются на полосе заканчивать дневную работу, а ребят шлют «чай варить», т. е. готовить ужин.
На заимке нередко две-три-четыре семьи. Из каждой бегут ребята чай варить. Иной раз тут же случаются ребята с ближайших соседних заимок. Собирается довольно большое общество парнишек и девчонок, которые в страдное время встречаются лишь урывками.
У огонька вечером, пока приготовляется ужин, варится картошка, никакой длительной подвижной игры не затеешь: время заполняется спросами, пересудами, шутками, насмешками, рассказами.
Вдруг кто-нибудь всерьез или шутя заподозрит рассказчика во лжи.
― Врешь!
― Раскуси (или: выкуси) пердеж, в нем ядрышко найдешь, его съешь, — «отмочит» в ответ находчивый поддевала.
Бывает, что или сам поддетый собеседник, или кто- нибудь из товарищей заступится, но найдутся и такие, кто «одернет»:
― Тебе какое дело?
И тут начинается словесное состязание.
― Тебе кошка в рот нап...ла!
― Мне хоть кошка, да немножко, тебе кот, да полон рот...
В исполнении такого рода диалогов характерной чертой является быстрый обмен речью; при этом каждый компонент обмена служит репликой, вызывая встречный рифмованный стих — один или несколько.
Трудно найти удачнее в этом отношении пример поддевок, чем тот, который связан рифмой с названием последнего весеннего месяца.
— Скажи: май.
― Май.
― Я п...ну, а ты поймай (или: имай)...
― А я буду ловить да тебя кормить...
― А что останется, тебе по губам растянется...
― Я это наоборот — да все тебе в рот...
― А я все на вилочку да тебе в дырочку...
― Я все на рогожицу — да прямо тебе в рожицу!..
См. также № 130.
Чтобы как-нибудь кончить эту череду угроз и обещаний, кто-нибудь из участников состязания или — редко — из свидетелей его скажет:
― Печать!.. И больше не кричать!..
Иная детская группа выдается бесцветная, не выделяет заметных мастеров слова; и тогда она пробавляется старым, унаследованным общеизвестным запасом или, в лучшем случае, прибавляет некоторые новые рифмы или делает вставки... Зато встречается и такой подбор ребят, что из дюжины их выберется два-три недюжинных «таланта»-словесника, обнаруживающихся при словесных состязаниях — в издевках и в поддевках. Хотел бы назвать здесь худоеланца Спирьку Ромашихина (ныне крестьянина в с. Худоелани Тулунского уезда Спиридона Романовича Родионова), способностям которого и теперь его сверстники — люди, перешагнувшие за второй десяток лет — отдают дань удивления, вспоминая сравнительно недавнее детство (1908 — 1912).
Ленка Ширяев, живой бойкий одиннадцатилетний мальчуган, слывет в Тулунском поселке большим мастером давать прозвища; ему молва приписывает сочинение двустиший-дразнилок, приводимых здесь под № 29 и 39; он же снабдил приведенным раньше эпитетом имя своей сестры Груни, которая нередко служит мишенью для стрел его остроумия.
― У тебя, Груня, чирий? — заботливо спрашивает брат.
― Ага...
― Я тебе его заговорю, ладно?
Он обводит пальцем вокруг больного места и серьезно произносит:
Чирий, чирий,
сядь пошире:
где один,
дак там четыре...
В Куйтуне, Тулунского уезда, мне пришлось в 1921 году наблюдать десятилетних Гутю Сизых и Лизу Лыткину (от которых, между прочим, записаны № 78, 91, 105 и некоторые другие). В беседе со мною они уверяли меня, что сложение издевки «про Миронова парнишка Кешку» (№ 74) принадлежит им. Эти бойкие девочки очень остры на язык и в поддевках.
Следить за ходом словесного побоища, в котором принимают участие такие ребята, для фольклориста поучительно. Интересно наблюдать состязающихся ребят, которых взрослые по разным поводам характеризуют словами: «один — задириха, другой — неспустиха», когда у них равны прочие условия: опыт, находчивость, одаренность...
В этих состязаниях иногда мы, несомненно, имеем дело с переживанием того, что в отношении признанных поэтов обозначается словом вдохновение, которое у ребят приходит не в «широкошумной дубраве», а на толпе, присутствие которой возбуждает, собирает и концентрирует силы. При словесных состязаниях, где нужна живость, находчивость, уменье ловко вывернуться и вовремя сделать удачное нападение, — тут действительно «сила потребности есть сила творчества».
В то время как издевки исполняются почти всегда толпой — эта группа словесных произведений предполагает наличие двух действующих лиц. Издевки — хоровая поэзия; поддевульки — произносятся «говорком». Вопросоответная форма построения издевки встречается как исключение; отличительный признак поддевульки — диалогическая форма. Назначение издевки допускает значительный объем текста; поддевулька должна быть четкой, лапидарной. Сцепление их может быть почти беспредельным (потому-то и существует — мы видели — искусственный прием прекращения словесного бега), но каждое звено должно быть легким и кратким.
Для обозначения такого рода произведений у детей, кажется, нет общеупотребительного названия. Изредка пользуются словом поддевулька или поддеулька. Это слово удачно передает их основной характер, указывает назначение. Наряду с этим словом не только у взрослых, но — хоть редко и не повсеместно — и у ребят, существует другое — поддевка (от «поддеть», поймать на слове). В нем резче, короче, энергичнее схвачена сущность этих слитков крепкого остроумия и цель и характер их применения. Поэтому словом поддевка позволительно обозначить разновидность детской лирики осмеяния, о которой сейчас идет речь.
В пределах этой разновидности необходимо различать несколько групп.
Одни поддевки слажены в форме краткого искусственного диалога, где нужно ожидать возможности быть поддетым (кроме вышеприведенных примеров, см. № 115 — 130); их — большая часть.
Поддевка формы искусственного диалога строится по несложной схеме. Первая часть этой композиционной схемы — завязка, или приступ; вторая — собственно поддевка. Связью между ними служит общее для двух сторон слово (подсказанное одной и повторенное другой), за которое рифмой держится поддевка.
В других поддевках, отливающихся в форму естественного диалога, человек ловится на слове совершенно неожиданно для себя. Отличие в построении этой формы поддевок состоит в том, что здесь отсутствует общее слово. Первая часть, которую можно назвать зацепкой, или придиркой, являясь «речевой акцией», вызывает соответствующую «реакцию» — собственно поддевку, т. е. вторую композиционную часть. Обе части скрепляются рифмой (см., кроме приведенных в тексте, № 131 — 135, 139 — 140 в «Материалах»).
Своим построением напрашивается на обособление небольшая группа поддевок-заманок, представляющих собою сравнительно развитой диалог, в котором одно лицо направляет разговор, другому остается пассивная роль повторяющего условленную фразу или слово.
Инициативная сторона предлагает:
― Говори за мной: «я тоже».
― А чо?
― Вот говори — и узнашь.
― Ладно.
― Я пойду в лес.
― И я тоже.
― Я вырублю корыто.
― И я тоже.
― Я в это корыто на...ру.
― И я тоже.
― Свиньи будут есть.
― ……………………………….
Диалог ведется очень быстро, и редкий вовремя остановится; обыкновенно спохватываются только после того, как «само вылетит» ненужное «и я тоже».
См. также № 136 — 138.
В некоторых поддевках-заманках диалогическая форма выражена только участием в разговоре двух лиц, причем одно из них может не проронить ни слова. В них «реакция», вызванная «речевой акцией», обыкновенно обнаруживается не в речи, а в не выраженных словами эмоциях. В диалогах этой группы еще отчетливее выражены две части: первая — заманки, вторая — поддевка. Пример:
— Рассказать тебе сон?
— Расскажи...
— Я видал во сне,
быдто я — в дрисне,
а ты в меду...
Здесь заманка кончается своеобразной фигурой умолчания, имеющей назначение сначала усилить или закрепить первоначальную ответную «реакцию» (довольство своим положением «в меду»), чтоб затем совершенно неожиданно «поддеть»:
Я лижу с тебя мёд,
а ты с меня — дрисню...
Сюда же относятся случаи, когда заманка, как композиционная часть поддевки, не имеет определенной словесной формы, а скрыта в действии.
Когда, например, ребята ложатся спать, кто-нибудь из них «с заранее обдуманным намерением» предлагает распределить известным образом места на общей постели. Полученное согласие почти всегда обеспечивает успех поддевалы: когда все улягутся, он, дав немного угомониться, выразительно произносит:
Кенка, если он — парнишка находчивый, быстро перестраивает текст поддевки и отвечает:
Ты у стенки —
в говенной пенке,
я в середке —
в золотой веревке, —
а Мишку оставляет
на прежнем месте.
Есть ответы на поддевки (используемые и в качестве ответов на издевки), которые органически не связаны с тем или иным определенным стихотворением, имеющим значение «речевой акции»; они известны в незначительном числе формул (№ 20, 21).
Также мало формул для специального выражения торжества победителей. Свою радость удачник-поддевала выражает в двустишии:
Амманули дурака
на четыри кулака...
Иногда эта формула разрастается в четверостишие — путем прибавления еще двух стихов:
Случается, что обмен рифмованными стихами переходит обычные границы словесной перепалки: одна сторона, испытав бессилие слов, приступает к действию, а другая продолжает поддерживать диалог. Если пущенный камень или палка не долетит, «словесники» отмечают:
Не добросил,
свою мать забросил...
Если камень или палка пролетит мимо, они констатируют:
Не попал,
свою мать закопал...
Иные прибавляют:
ни в гроб, ни в могилу —
в сабаччу кабылу...
В отношении формы стиха поддевки в большей их части являют собою разновидность детской поэтической речи, которую можно приравнять к так называемому складу раешников, характеризующемуся главным образом тем, что неметризованная речь делится на стихи произвольной величины, кончающиеся рифмами.
Исследования по теории техники детского словесного творчества вообще и в частности в пределах рассматриваемых сейчас видов могут плодотворно вестись, опираясь на большое количество материалов. Этим исследованиям должны предшествовать подготовительные работы. Одною из таких работ автор склонен считать настоящую статью, включающую попутные наблюдения над поэтикой небольшой группы произведений детского фольклора. Попутные наблюдения (и притом произведенные на количественно незначительном материале) неизбежно поверхностны и не полны. Тем не менее я счел себя вправе поделиться ими — потому, что на детское творчество в слове с этой стороны до сих пор, можно сказать, не обращено внимания, и затем, чтобы вопросы поэтики детского фольклора считать затронутыми хотя бы мимоходом.
Излагаемая в этой статье попытка ввести некоторое упорядочение в затрагиваемые материалы, вопросы и темы, конечно, не может считаться совершенной, бесспорной. Вводимые здесь подразделения и связанные с ними названия и обозначения являются в значительной степени условными и только служебными, прилагаемыми лишь в целях достижения большей ясности в определении состава детского фольклора и отчетливости в характеристике отдельных его частей.
Введение новой классификации и новых терминов допустимо только в исключительных случаях. Едва ли будет несправедливо утверждение, что в таком именно положении оказывается народнословесник и этнограф, останавливающий свое внимание на русском детском фольклоре. В этой области мы не располагаем какой-нибудь определенной классификацией материалов, не имеем и устоявшейся терминологической традиции.
Надо думать, что вводимыми рубриками не охватывается все разнообразие детских произведений, названных здесь издевками и поддевками. Об этом можно будет говорить определеннее, когда будет накоплен больший материал, чем тот, который до сих пор поступил в научный оборот.
II. Материалы
Для детского фольклора, в частности для тех его видов, совокупность которых мы назвали детской сатирической лирикой, мы не обладаем сводом, который представлял бы собою объединение опубликованных в разное время и в разных изданиях отдельных записей и являлся бы необходимым итогом накоплений интересующего нас материала.
Но и до того момента, когда будет выполнена эта очередная задача фольклористов, можно сказать, не боясь преувеличений, что имеющиеся в этнографической литературе записи по затронутой нами теме не свидетельствуют об особенно больших накоплениях. Поэтому всякая удовлетворительная запись произведений детского словесного творчества должна рассматриваться как далеко не лишний и не бесполезный вклад в большую очередную работу. Пополнение фонда будущего свода материалов по русскому детскому фольклору является скромной задачей опубликования печатаемых здесь записей.
Они сделаны попутно в продолжение последних трех лет при полевых этнографических работах в пределах Тулунского уезда Иркутской губернии.
Основой записей послужили личные детские воспоминания, затем — непосредственные наблюдения над жизнью детей. Позволю себе к слову сказать, что за четверть столетия, которая меня отделяет от времени непосредственного участия в детских играх и забавах, в области детского словесного творчества бросающихся в глаза изменений — в сторону ли большего накопления нового, в сторону ли утрат старого — не произошло[261]. В том же меня убеждают наблюдения лиц, поделившихся со мною своими записями.
Из Тулунского уезда я имею, кроме своих, материалы С. Ф. Гущиной (Тулун-поселок) и А. М. Моловцевой (с. Перфилово и Шарагул). Небольшой материал, относящийся к Урульге (в Забайкалье), получен мною от П. И. Титовой. Записи из Киренского уезда (дер. Банщикова) переданы мне М. П. Дмитриевой и Ф. М. Мишариной. Досуг, обеспеченный мне летом 1924 года, дал мне возможность пополнить мои материалы наблюдениями в Акмолинской области (Боровое), где мои сборы были облегчены помощью А. Ф. Николаевой и С. Н. Маркова. Записи из Ново-Николаевска и некоторые иркутские переданы мне Б. В. Шевяковым, из Омска — В. Н. Самойлович.
Записи моих сотрудников, при сличении их с моими материалами и некоторыми данными этнографической литературы (имею в виду для Зауралья — Шейна, для Сибири — Молотилова), обнаруживают факт широкой распространенности приводимых здесь текстов, а сделанные мною опросы нескольких стариков показывают, что многие из печатаемых сейчас произведений[262] входили в детский репертуар в средине прошлого столетия.
При текстах не везде указывается, в каком месте, и совсем не отмечается, от кого именно сделана запись, — в силу того, во-первых, что тексты, как уже сказано, являются весьма распространенными и записаны во многих местах названных районов, и потому, во-вторых, что большая часть материалов собрана не от тех или иных определенных лиц, а в играющих группах, естественных детских коллективах.
При передаче сообщаемых текстов было желание приблизиться к фонетической записи, но оно по причинам, о которых нет надобности говорить, не во всех частях печатаемых материалов осуществлено в желательной мере.
И в другом пункте пришлось, подчиняясь установившейся традиции, отступить от desiderata{13} народнословесников. Уступка традиции сказалась в том, что некоторые слова текстов печатаются неполно, с пропусками, глухо и немо обозначаемыми многоточием. Это так называемые «неудобные для печати слова». Какие же нескромные или — с точки зрения строгой морали — неопрятные слова содержатся в произведениях детской сатирической лирики? Имея в виду печатаемые тексты, можно сказать, что таких слов здесь нет. Правда, тексты содержат несколько слов, не принятых в нашем обиходе и обычно заменяемых латинскими (по-латыни получается безукоризненно!..), но непредвзятый взгляд обнаруживает, что они ничем особенным из ряда прочих слов не выделяются, никаким грязным смыслом или намеком в общенародном употреблении не окрашиваются (ср., например, обозначение сидячего положения в народном говоре: Селищев А. М. Диалектологический очерк Сибири. Иркутск, 1921. Вып. 1. С. 118). Слова детской сатиры прямы и решительны, просты и коротки. В детском фольклоре, взятом в целом, встречаются исключения, не укладывающиеся в это утверждение, но они должны быть отнесены к числу тех «вольностей», которые свойственны сатирической лирике вообще. Резкость и грубоватость, недопускаемые в других видах словесного творчества, не являются неожиданными или неуместными в сатирической поэзии.
Замена слов или их частей многоточием ничем, кроме традиции, не оправдана; это какое-то нерешительное полупризнание допустимости их наравне с другими словами — юридическое непризнание при фактическом принятии. Исследователю застенчивое многоточие не дает права оставлять без внимания ту или иную часть текста или читать не то, что дает текст. Если бы сборники подобных текстов предназначались для детей, то для них многоточия оказались бы едва ли желательным наводящим указанием на возможность доискаться какого-то скрываемого смысла.
Для изучения фольклора необходима полная ненарушенность текстов, полная сохранность их формы, содержания, словарного состава. Только она обеспечивает возможность делать заключения, касающиеся возникновения, развития, вымирания устных словесных произведений.
Изучение детского фольклора имеет, кроме теоретического, прикладное значение — в частности значение первостепенного источника, дающего материал для исследования детской психологии. Первостепенность его определяется тем, что в словесном творчестве детей исследователь имеет непринужденное самораскрытие их психики, непринужденное высказывание детей о самих себе.
Произвольное «редактирование» взрослыми произведений подлинно детской устной литературы грубо нарушает их целостность; пропуски и умалчивания, искажая источник, ведут к неправильным заключениям в исследованиях, ставящих себе те или иные — теоретические или прикладные — цели.
Совершенное игнорирование словесных произведений, содержащих opprobria rustica{14}, было бы нарушением аксиоматически простых desiderata наших изучений, умаляющим смысл и значение этнографических и фольклористических изысканий.
Рифмованные прозвища
1. Андрей-индей.
Андрюшка-индюшка.
Анисья — на прутике повисла.
Архип — старый гриб.
5. Верка — табашна мерка.
Витька (или Митька) — коровья титька.
В варианте:
солена титька.
Кешка-плешка[263].
Лиза-подлиза.
Лизуха-подлизуха.
10. Любка-юбка.
Матрена — ж..па ядрена.
Мишка-шишка.
Павел — в штаны наплавил.
Степка — связана ж...ка.
15. Ульянка-за...нка.
Филька-шпилька.
Жид на г...не дрожит.
Лягаш, штаны продашь?
Обычным ответом служит фраза:
«А ты на копейку купишь?..»
Матрос — в штаны натрёс.
20. Дразнила — собачье рыло.
Задавала — собачча обдирала.
Дразнилки
22. Алексей божий
обшитый кожей.
Боровое.
Алеха-Алексей
полна пазуха мышей.
Вариант:
Алеша-Алексей
полна ж..па карасей.
24. Анна-банна
нога деревянна.
Акмолинск, у., Киренск. у.
Ср. № 56, 62.
25. Аркашка-таракашка,
Аркан-таракан.
26. Ваня, Ваня, улети
на поповы конопли.
Боровое.
27. Женька — женюся,
женюся — разженюся.
28. Илья-пророк
штаны прожог.
Вариант:
Илья-пророк наклал в чарок{15}.
Колька-калека
съел человека.
30. Кузя, Кузя —
вошь на пузе.
Акмол. у.
31. Люда-мила
ногу придавила.
31-а. Митька титьку не берет,
сам кататца да ревет.
Шабарта.
32. Мишка-медведь,
научи меня п....ть.
Ср. № 75.
33. Полька-палеган
штаны пролегал.
34. Сонька-сова —
весела голова.
35. Степа-лепа-требуха
съел корову да быка.
Боровое.
35-а. Филька-Филип
на кобыли прилип.
36. Фомишна — булочка пшенишна
ж...а тряпична.
Киренский у.
37. Шурка-воровка —
красна головка.
38. Шурка-макака
в чашку накакал.
39. Яшка-якут,
в ж...е яйца пекут.
41. Жид пархатый
номир пятый
(или: нос горбатый).
Ср. № 95.
42. Жид-еврей,
нас...л у дверей.
Иркутск.
Жид маканай
из г...на стряпанай.
Там же.
43. Немец-перец-колбаса
съел корову да быка.
Омск и др.
Ср. № 35
44. Поляк — штаны горят,
а ж..а мерзнет.
45. Вятский слепень
наехал на пень.
46. Хромой, верни ногой,
копейку дам.
47. Бараня в салопе,
подпоясана по ж..пе.
Или:
Бараня-фуфу,
вся ж. .па в пуху
48. Вшивый барин
вшей напарил.
49. Бретая башка,
дай пирожка.
Акмол. у.
50. Стрижка-бришка,
в ж..е кутишка.
51. Стришка-бришка,
попов парнишка.
52. Стриженый-паленый,
под гору сваленый.
Мальта, Иркутск, г.
53. Стрижик-бретик,
дай монетик.
54. Ябеда-беда,
тараканья еда.
Издёвки
55. Андрей-воробей,
не клюй песок,
не точи носок.
Боровое.
56. Анна-банна — вшивый бок,
титьки мягки, как клубок,
ж..а долга, как бадог.
57. Илья-муромец —
на ж..е семь пуговиц,
восьмой фитиль.
Киренский у.
58. Балаган, мой балаган,
ты не знаешь, балаган,
как женился Петрован.
59. Спиха-корова
на печке спала,
калачи проспала.
60. Иман с бородой,
погонись за мной,
три копейки за тобой.
61. Алеша-балеша,
мать нехороша,
отец с кувшин,
борода с аршин.
Боровое. Кокчетав.
В тулунском варианте первое двустишие поется:
Алеха-лепеха,
мать-повареха.
62. Анна-банна —
нога деревянна,
блин толстой,
каравай густой
Ср. № 24.
63. Борька косой
поехал по соль,
соли не купил,
а кобылу утопил...
64. Ванишна лиха,
задавила петуха,
петух пищит,
Ваньку за уши тащит.
65. Васька-васенок —
худой поросенок,
на камушке родился,
г...ном (кишкой) подавился.
Ср. № 97.
66. Егорка косой,
не ходи полосой,
тебя курицы не любят,
петухи в ж...у клюют.
67. Иван-болван
с колокольни упал,
жена крива
молоко пролила.
Боровое.
68. Иван-болван
с колокольни упал,
лен сломил мне не оставил.
Киринск. у.
69. Катюхá, Катюхá
задавила петуха;
петух г...ны клюет
(конец забыт).
Боровое.
70. Катя, Катя, Катерина,
нарисована картина —
не чернилам, не пером,
из лохани помелом.
71. Колька-миколка
в ж...е иголка,
ссыт, П...ИТ,
колесо вертит.
Акмолинск, у.; Тулунск. у.
Киренск. у.; Урульга.
73. Шура-мура-селенга
съел кобылу да быка,
семьсот поросят,
только косточки на колышках висят.
Иркутск.
Ср. № 88; ср. также:
Шабарта.
74. Галки вы, галки,
возьмите по палке,
убейте ворону,
снесите к Мирону.
75. Мишка-медведь,
научи меня п...еть,
я п...ну, ты поймай,
никому не отдавай.
Ср. № 32.
В Перфиловой на это отвечают:
Я буду ловить
да тебя кормить.
76. Мишка-медведь,
научи меня п...ть,
Мишка-медведь,
не умеешь сам п...ть.
77. Мишка-плишка,
жена — коротышка,
детки-малетки,
карантовки.
Верхоленский у., Тутура.
78. Ах ты, Нютка — сера утка,
не летай с краю на край,
тебе вымажут вороты,
раскатают весь сарай.
80. Петька-петух
на завалинке протух.
Акулина-чепуха
задавила петуха.
Боровое.
Ср. № 100.
81. Как у Сани на носу
ели свиньи колбасу;
ели, ели три недели,
ели, ели — не доели.
Вариант:
Как у Сани на носу
ели черти колбасу;
ели, ели, не доели,
Сане в рот наб...ели.
82. Сенька-везенька
вез бабу на санках...
санки-то скок,
бабе-то в лоб!..
83. Степушка-Степан
Степанидушку трепал,
Степанида у...алась,
Степа г..ны убирал.
84. Фёдар-бóбар
ходил нá бар,
шишки брал,
штанишки рвал.
85. Федя-медя
съел медведя,
вы...ал гуся,
сам: «боюся»...
Ср. № 101.
86. Федя-медя
съел медведя,
вы...ал волка,
ж...а долга.
Тулун, Урульга и проч.
87. — Шурка-бурка — длинный нос,
почем в городе овес?
— Три копейки с пятаком,
Шурка едет с колпаком.
88. Немец-перец-колбаса
съел корову да быка,
семьсот поросят,
одне лопаточки висят.
Омск и др.
Ср. № 43, 72, 73.
89. Цыган-мыган
кошку дрыгал
черным рогом
под порогом.
В варианте второе двустишие:
Обдирал
да в рот толкал.
90. Беззуба талалá,
тебя кошка родила,
поп крестил —
штаны спустил.
Менее известно шестистишие, образуемое прибавлением сюда двух стихов:
Попадья подбежала,
штаны поддержала.
91. Косой бес
пошел в лес,
срубил палку,
убил галку.
92. Вор-воришка
украл топоришка,
полез в окно,
упал в г...но.
Тулун, Омск и пр.
В варианте первые два стиха поются:
Вор-ворина
украл топорина.
93. Коза-стрекоза —
вылуплены глаза,
волчий нос,
белый купорос.
94. Кошкина мать
собиралась умирать,
умереть не умерла,
только время провела.
95. — Жид пархатый
номер пятай
на иголочке распятый,
где твой дом?
— На базаре под г...ном.
Омск.
Ср. № 41.
96. Андрей-воробей
не гоняй голубей,
голуби несутся —
всем по яичку,
Андрею затычку.
Акмолинск. у.
97. Васька-васёнок —
худой парасёнок,
на камушке родился
г...ном подавился,
Др...ей обкатился.
Киренск. у.
Ср. № 65, 105.
98. — Дедушка Иван,
куды баушку девал?
— В карман заталкал,
она голосом ревет,
волоса себе дерет.
Шабарта.
99. Санишна кишка
потянула три мешка,
стали мять — пудов пять,
стали весить — пудов десять
поехали продавать.
В варианте первый стих поется:
поселенская кишка.
100. Петька-петух
на завалинке протух,
яичко снес,
казакам отнес;
казаки не берут,
Петьку за уши дерут.
Омск.
Ср. № 80.
101. Федя-медя
съел медведя,
продал душу
за лягушу,
за поганый котелок.
Боровое.
В шарагульском варианте конец читается: «за прапашшава каня», а в Шабарте — «за собаччую кишку».
Cp.№ 85 и 86.
102. Баба-яга
костяная нога
нос крючком,
голова сучком,
ж..а ящичком...
103. Косой заяц
нанес яиц
вывел детей,
косых чертей,
тяжело ей было.
104. Хóхлы-мóхлы
все подохли,
один остался,
да и тот уср..ся,
и тот подох.
105. Вася-васёнок —
худой поросёнок,
залез в траву,
кричит: мяу,
зáлез в кóпну,
кричит: лопну.
Ср. № 65, 97.
106. Олька-дура
в лес подула,
в лес пошла,
грош нашла,
мыльца купила,
рыльце умыла.
107. Петька-петух,
на завалинке протух,
ичка снес,
на б а з а р понес,
на б а з а р е не берут,
Петьку за уши дерут.
Отмеченное разрядкой иногда заменяется именем «симпатии», например:
Симе понес,
Сима не берет...
Ср. № 80, 100.
108. Сонька-дура, Сонька-дура
полюбила шшыкатура,
шшыкатур не дурак:
купил Соничке калпак,
Соня стала надевать,
шшыкатура цалавать.
109. Мама ела редьку,
выкакала Федьку.
Федька воняет,
куриц гоняет,
курицы гогочут,
на яйца не хочут.
110. Вот татарин-басурман
посадил девку в карман,
девка выскочила,
глаза выпучила,
побежала в огород —
испугала весь народ.
В близком варианте из Киренского у. поется: «татарин-бахтарман».
111. Девичий пастух
девок пас,
в огороде завяз.
Увяз и кричит:
— Девушки, матушки,
выньте меня,
не спокиньте меня...
112. Ванька в баньке парился,
сучке в ножки кланился;
сучка дришшыт молочком,
Ванька лижет язычком;
сучка невзлюбила,
Ваньку укусила —
сучка пестра
Ванькина кресна.
113. Катя-Катерина —
нарисована картина,
Катя зорю вышивала,
офицера дожидала:
офицер молодой,
доведи меня домой;
мой дом на горе
три окошка во дворе.
Боровое.
114. Боба с Кокой,
Кока с Бобой —
парни удалые:
Боба — курица слепая,
Кока — миска суповая,
Боба-ангел, Боба-бог
и изодранный сапог.
(Конец забыт).
Новониколаевск.
Поддёвки
114. — Скажи: баня.
— Баня...
— Тебя любит Ваня.
Таким же образом в диалогах рифмуются:
двести — голова в тесте,
шестьдесят — сопли висят,
три — нос подотри,
чё — чирий на плечо.
120. Чайник — отец начальник,
на бане лагун{19} — отец колдун.
на бане веревка — ты (или твоя мать) воровка,
аркан — отец таракан,
лопата — мать горбата.
125. Венец — отец жеребец,
путо — отец ходит круто,
на печурочке (или на приступочке) песок — откуси г. .на кусок,
колокольня — твоя мать покойна,
на бане корыто — твоя мать в земле зарыта.
130. — Скажи: май!
― Май...
― Я п...ну, ты поймай.
― Я буду ловить да тебя кормить...
― А я наоборот, через заплот
да тебе снова в рот... {20}
Киренский у.
В тулунском варианте:
― Я буду ловить да тебя кормить.
― А я буду отворачивать
да тебе в рот заколачивать...
― Наоборот
да тебе все в рот.
131 — Тебе поклон послали.
― Хто?
― Маша.
― Кака Маша?
― Свинья наша...
Вариант:
132. — Спокойной ночи!
― Др...ать тебе до полночи...
133. — Дай мне...
― Рука в г...не.
Существует продолжение:
вымой в лохани —
ишо будет погани.
Вариант:
― Дай мне...
― Рука в г...не!
— Я вымою в лохани...
— Ишо будет погане.
Вариант:
— Дай серки...
— В нужнике в шшэлки,
у барбоза два воза,
у сучки — две кучки.
135. — Пойду домой...
— Домой?!
Был дом
под г...ном,
шли татары
да растоптали.
136. — Я буду рассказывать, а ты говори: «и я тоже...»
— Ладно.
— Пошли мы в лес.
— И я тоже.
— Вырубили корыто.
— И я тоже.
— Налили помои.
— И я тоже.
— Свиньи стали ись.
— И я... тоже.
— А ты разве свинья?
Урульга.
137. — Говори — за мной: «ну».
— Идет.
«Посадил дед в подполье репку». — «Ну».
«Репка выросла большая, до полу». — «Ну».
«Дед прорубил пол». — «Ну».
«Она росла, росла». — «Ну».
«Доросла до потолка». — «Ну».
«Дед прорубил потолок». — «Ну».
«Репка росла, росла». — «Ну».
«Доросла до крыши». — «Ну».
«Дед прорубил крышу». — «Ну».
«Репка росла, росла». — «Ну».
«Выросла до неба». — «Ну».
«Стал дед дергать репку». — «Ну».
«Дергал, дергал». — «Ну».
«Выдернуть не может». — «Ну».
«Позвал бабку». — «Ну».
«Дергали, дергали». — «Ну».
«Выдернуть не могут». — «Ну».
«Позвали внучку». — «Ну».
«Дергали, дергали». — «Ну».
«Выдернули репку». — «Ну».
«И внучка велела плюнуть тому, кто говорил: ну...»
Тулун-поселок.
138. — Говори за мной: «как».
— Ладно.
«Пошла баба в кабак». — «Как».
«Напилась пьяная». — «Как».
«Пришла домой». — «Как».
«Мужик стал ее бить». — «Как».
«А вот так!»
С последними словами следует удар в спину.
Тулун-поселок.
139. По адресу перешептывающихся в присутствии других говорится:
Шоп-шоп,
нас...у в горшок.
140. Ответом служит стихотворение:
Указчику
г...а за щеку,
за другу ― табаку...
«Указчиками» ребята называют тех, кто жалуется на товарищей, выдает их, тех, кто вмешивается не в свое дело. Это стихотворение используется во всех подобных случаях.
140. Распределив места на общей постели, говорят:
Я с краю-раю,
медок поедаю;
ты в середке —
в золотой веревке...
(Конец забыт.)
Шарагул.
Публикация А. Ф. Некрыловой и В. В. Головина