Совершенно справедливо утверждение специалистов, что описанные Смольняниным впечатления от поездки в византийскую столицу положили начало так называемым «светским» путевым заметкам. Дело в том, что наряду с христианскими святынями Смольнянин большое внимание уделил светской столичной жизни.
По пути следования в Царьград путешественникам пришлось стать участниками настоящих приключений: с вооруженными стычками, взятием и выкупом заложников, нападениями на их корабль разбойников. «В неделю святых отцов погрузились в корабль на устье Дона под Азовом, — вспоминал Смольнянин. — Отошли в море и в полночь встали на якорь. Некоторые люди оклеветали нас в городе. Догнали нас фряги на лодках, вскочили на корабль. И был топот большой на палубе корабля. Я… видел большой мятеж… фряги митрополита схватили и связали, также Германа и его дьякона… Вскоре фряги были удовлетворены митрополитом, получили довольную мзду и всех нас отпустили».
После освобождения из плена паломники прибыли «с радостью неизреченною» в Царьград. Среди встречающих находилась делегация русских, проживающих в Константинополе: «В понедельник, накануне Петрова дня, во время вечерни, пришли к нам русские люди, живущие здесь. И была радость обоим великая. В ту ночь пробыли на корабле».
С благословения находящегося в Царьграде патриарха Антония русские паломники начали посещать христианские святыни. Они стали свидетелями и участниками печального события, связанного со смертью митрополита Пимена, тело которого привезли из Халкидона и «схоронили вне Царьграда, на берегу моря, против Галаты, в церкви Предтечи». Похоже, напасти преследовали путешественников. Не успели похоронить одного товарища, как пришла горькая весть, что пропал без вести епископ Михаил Смоленский с товарищами. Их корабль попал в страшный шторм, однако впоследствии выяснилось, что обошлось без жертв.
Незабываемо было для русских зрелище царского венчания в Царьграде: «В лето 6900 (1392) И февраля, в неделю Блудного сына, венчался Мануил на царство с царицею патриархом Антонием. Венчание его было чудным зрелищем… пришли люди, и я там был. И так искусно устроено… Певцы стояли в чудном одеянии… Старейший певцов красив, бел, как снег. Были тут и фряги из Галаты и Царьграда, генуэзцы, венецианцы… Стояли в два ряда, одеты один в багряный бархат, другие в вишневый бархат, один ряд имел на груди жемчуг, другие иное украшение… Император же, войдя в чертог, облачился в багряницу и диадему, и венец царский около головы на столпниках… Начали литургию… Совершает выход и патриарх, он входи в амвон, и император с ним… Патриарх возлагает венец на императора… Кто сможет передать эту красоту!..»
Читая эти строки и представляя всю эту роскошь, богатство, вековую традиционность византийских императоров, трудно поверить, что до падения империи и захвата турками Константинополя оставалось чуть более шестидесяти лет…
Паломник-мученик Нестор Искандер
Очевидно, ни с чем не сравнимые муки испытал Нестор Искандер, совершивший паломничество в Константинополь в качестве захватчика и оставивший после себя «Повесть о взятии Царьграда турками в 1453 году». Сам о себе он сообщал, что еще в младенчестве попал в плен к туркам, насильно обращен в магометанство и вынужден был сражаться в войсках противника. «Написал же все это я, многогрешный и беззаконный Нестор Искандер. Измдада пленен был и обрезан, долгое время страдал в ратных походах, спасаясь так или иначе, чтобы не умереть в окаянной этой вере» — так говорил он в своей «Повести».
Нестор Искандер был невольным очевидцем и участником осады и взятия Константинополя турецким султаном Мехмедом II, неимоверно страдал от этого и, чтобы хоть как-то облегчить духовные муки, решил оставить для потомков свидетельство об этих ужасных для всего христианского мира событиях. Он писал: «Так вот и ныне в этом великом и страшном деле ухитрялся я, когда под видом болезни, когда скрываясь, когда с помощью приятелей своих, изыскивать время все рассмотреть и обо всем разузнать, подробно записывал день за днем обо всем, что совершалось вне града у турок». Согласно преданию, среди защитников Царьграда было несколько русских, которые находились в византийской столице по торговым делам.
С помощью своих друзей в Константинополе бесстрашный «русский магометанин» постарался разведать обстановку внутри осажденного города: «И затем, когда попущением Божьим вошли мы в город, со временем разузнал и собрал от надежных и великих мужей сведения о том, что делалось в граде в борьбе с безбожными и вкратце изложил и христианам передал на память о преужасном этом и предивном произволении Божьем». Нестор Искандер, очевидно, очень надеялся, что своим поступком он хоть как-то сможет замолить свои грехи и что после этого его соотечественники не будут считать его предателем и вероотступником. «Всемогущая же и животворящая Троица да приобщит меня снова к стаду своему и к овцам пажити своей, — молился он, страстно желая быть услышанным Господом Богом, — чтобы и я прославил и возблагодарил великолепное и превысокое имя ее…».
Его молитвы были услышаны, и этот храбрый паломник-мученик остался в благодарной памяти потомков как пример беззаветного служения вере и Отечеству.
Откликнулись друзья императора
В своем повествовании Нестор Искандер много внимания уделил описанию истории и христианских святынь Константинополя, но наиболее подробно рассказал об осаде византийской столицы и взятии ее турками. Автор писал, что «властвовавший тогда турками безбожный Магомет (Мехмед), Амуратов сын, который жил в мире и согласии с цесарем Константином, поспешно собрал множество воинов на суше и на море и, неожиданно приступив к городу, окружил его большими силами».
Последний византийский император Константин XI Палеолог был сражен коварным вероломством, однако все же попробовал договориться с султаном Мехмедом о перемирии: «Цесарь же с оказавшимися при нем вельможами и все жители города не знали, что предпринять, ибо воинов было мало и братьев цесаревых не было. И послали к Магомету-султану послов, чтобы узнать, что же произошло, и договориться о мире». Не захотел слушать византийских посланников враг: «Он же, коварный иноверец, послов не принял, а город повелел обстреливать из пушек и пищалей, и собирать различные стенобитные орудия, и готовиться к приступу».
Отважные защитники Константинополя давали достойный отпор нападавшим: «Находившиеся же в городе люди, греки и фряги (по одной версии — венецианцы и генуэзцы, по другой — искаженное «варяги», т. е. воины-наемники, среди которых, кроме итальянцев, могли находиться русские и другие славяне), выезжая из города, бились с турками и не давали им устанавливать стенобитные орудия, но так как пришли враги в силе несметной, то они не смогли нанести им никакого урона, ибо один бился с тысячей, а два — с десятком тысяч».
Византийский император просил дополнительной помощи у итальянцев в борьбе с турками, но, судя по всему, получил отказ: «Цесарь же Константин посылал по морю и по суше в Морею, к братьям своим, и в Венецию и Геную, прося помощи. Но братья его не поспели, ибо шли между ними большие распри, и с албанцами они воевали. И фряги не захотели помочь, но рассуждали меж собой так: «Не вмешивайтесь, но пусть одолеют их турки, а у них мы отнимем Царьград». И так не пришло ниоткуда помощи».
Откликнулись лишь испытанные временем отдельные друзья императора: «Один только генуэзский князь, именем Зустунея, пришел на помощь к цесарю на двух кораблях и двух военных катаргах, имея с собой шестьсот воинов». Храбрый князь «преодолел сопротивление турок на море, и достиг стен Царьграда. Увидев его, очень обрадовался цесарь, оказал ему великие почести, ибо знал его и раньше. И тот попросил у цесаря самый опасный участок стены, где больше всего приступают турки. И цесарь отдал под его начало две тысячи своих людей, и бился он с турками столь храбро и мужественно, что от того места отступили все турки и уже более туда не приходили…».
«За веру христианскую!..»
Защитники Константинополя, все от мала до далека, взошли на городские стены, даже женщины участвовали в бою и храбро сражались. Патриарх со своей свитой в храмах Божиих горячо молились за победу над турками. Император объезжал город и войска и подбадривал их словами: «Господа и братья, простые и знатные, ныне пришел час прославить Бога и пречистую его мать и нашу веру христианскую! Мужайтесь и крепитесь и не поддавайтесь слабости в деле своем, не теряйте надежды, слагая головы свои за православную веру и за Божьи церкви, и да прославит нас всещедрый Бог!..»
Когда слышали люди звон колоколов в церквях Божьих, «тотчас же все укреплялись духом, и наполнялись храбростью, и бились с турками яростнее, чем прежде, говоря друг другу: «Умрем ныне за веру христианскую!» С горечью Нестор Искандер писал, что никакими словами невозможно выразить и рассказать о тех бедах и страданиях, «ибо убитые с обеих сторон, словно снопы, падали… и кровь их ручьями стекала по стенам. От воплей же и криков сражающихся людей, и от плача и рыдания горожан, и от звона колоколов, и от стука оружия и сверкания его казалось, что весь город содрогается до основания. И наполнились рвы доверху трупами человеческими…». Автор образно описывал, что «все ручьи окрест города были завалены трупами, и устланы ими берега их, и кровь, как могучий поток, текла, и залив Галатский, то есть Лиман, весь побагровел от крови. И рвы, и низины наполнились кровью, настолько ожесточенно и яростно бились…».
Автор «Повести» привел примеры бесчеловечного поведения турецкого султана: «Неверный (Мехмед) же не хотел убирать трупы своих воинов, задумав метать их катапультами в город, чтобы разлагались там и смердели. Но те из людей его, которые знали город, рассказали ему о его величине и размерах и о том, что не повредит им смрад. И тогда сошлось множество турок, собрали они трупы и сожгли их. Кровь же, оставшаяся во рвах и потоках, разлагаясь, издавала сильный смрад, но, однако, не повредило это городу, ибо относило его ветром. И никак не устрашило безбожного произошедшее…»